დახმარება - ძებნა - წევრები - კალენდარი
სრული ვერსია: მსოფლიო ლიტერატურა
რა? სად? როდის? ფორუმი > სამეცნიერო განყოფილება > მეცნიერება და წიგნები
გვერდი: 1, 2
WDC
რაკი ამ ქვეფორუმს ლიტერატურა და წიგნები ჰქვია და რაკი თემაში "ლიტერატურა" ძირითადად ქართულ ენაზე დაწერილი/ნათარგმნი ნიმუშები იდება, პლურალიზმისა და ტოლერანტობის პონტში მართებული იქნება გაიხსნას მეორე თემაც, სადაც დაიდება ნაწარმოებები/ნაწყვეტები ორიგინალის ენაზე. სასურველია, თუკი გამოქვეყნებული ტექსტი იქნება რაიმე განსაკუთრებით ეგზოტიკურ ენაზე (მაგალითად, მოვა ვახულიკა და სანსკრიტზე ან სუახილიზე მოგვიტანს რამეს biggrin.gif), იმავე პოსტში თარგმანი თუ არა, მოკლე შინაარსი მაინც დაიდოს (რომელიმე ყველასათვის ცნობილ ენაზე - ქართული, რუსული, ინგლისური...) biggrin.gif

აბა თქვენ იცით, აამუშავეთ თემა wink.gif

© Smokie
Mathias_Sammer
სელინჯერი მოკვდა sad.gif
Mathias_Sammer
მამენტ უნდა გაგვიხარდეს, მისი ახალი სამი რომანი გამოქვეყნდება, წავა ეკრანიზაციები ვნახოთ ვნახოთ საინტერესო იქნება ყველაფერი smile.gif))
anuchi
მშვენიერი თემაა და ელ.წიგნებიც დაიშვებოდეს happy.gif

მისს ანი
ეს კარგი თემაა მაგრამ კარგი იქნება თუ მსოფლიო მწერალთა ბიოგრაფიების თემასაც გავხსნით.....სახელწოდებით "მსფლიო მწერალთა ბიოგრაფიები".მე ვერ ვხსნი თემას და იქნებ შემისრულოთ ეს თხოვნა..... sad.gif sad.gif sad.gif
SmoK1e
დიდი მადლობა რომ ეს თემა გახსენით და მე პირადად ვიზრუნებ მის შევსებაზე smile.gif


ძალიან მინდა დავდო ბოდრიარი , მაგრამ რადგან ორიგინალზე ვერ დავდებ ... გარტყმაში არ ვარ ფრანგულის biggrin.gif ამიტომ ვდებ რუსულად : )


Жан Бодрийяр - КСЕРОКС И БЕСКОНЕЧНОСТЬ

Сочинения

КСЕРОКС И БЕСКОНЕЧНОСТЬ

Если люди придумывают или создают "умные" машины, то делают это потому, что в тайне разочаровались в своем уме или изнемо-гают под тяжестью чудовищного и беспомощ-ного интеллекта; тогда они загоняют его в маши-ны, чтобы иметь возможность играть с ним (или на нем) и насмехаться над ним. Доверить свой интеллект машине ? значит освободиться от всякой претензии на знание, подобно тому, как делегирование власти политикам по-зволяет нам смеяться над всякой претензией на власть. Если люди мечтают об оригинальных и "гениальных" машинах, то это потому, что они разочаровались в своей самобытности или же пред-почитают от нее отказаться и пользоваться машинами, которые встают между ними. Ибо то, что предлагают машины, есть манифестация мысли, и люди, управляя ими, отдаются этой манифестации больше, чем самой мысли.
Машины не зря называют виртуальными: они держат мысль в состоянии бесконечного напря-женного ожидания, связанного с краткосрочнос-тью исчерпывающего знания. Действие мысли не имеет определенного срока. Не представляется возможным даже ставить вопрос о мысли как та-ковой, так же, как вопрос о свободе для будущих поколений; эти вопросы проходят сквозь жизнь, словно сквозь воздушное пространство, сохраняя при этом связь со своим центром, подобно тому, как Люди Искусственного Интеллекта проходят сквозь свое умственное пространство, привязан-ные к компьютеру. Человек Виртуальный, непод-вижно сидящий перед вычислительной маши-ной, занимается любовью посредством экрана и приучается слушать лекции по телевизору. Он начинает страдать от дефектов двигательной сис-темы, несомненно связанных с мозговой деятель-ностью. Именно такой ценой приобретает он опе-рационные качества. Подобно тому, как мы можем предположить, что очки или контактные линзы в один прекрасный день станут интегрированным протезом, который поглотит взгляд, мы можем также опасаться, что искусственный интеллект и его технические подпорки станут протезом, не оставляющим места для мысли. Искусственный разум лишен способности мышления, потому что он безыскусен. Подлин-ное искусство ? это искусство тела, охваченно-го страстью, искусство знака в обольщении, двойственности в жестах, эллипсиса в языке, маски на лице, искусство фразы, искажающей смысл и потому называемой остротой. Эти разумные машины являются искусственными лишь в самом примитивном смысле слова, в смысле разложения, как по полочкам, операций, связанных с мыслью, сексом, знанием на самые простые элементы, с тем, чтобы потом заново их синтезировать в соответствии с моделью, воспроизводящей все возможности программы или потенциального объекта. Искусство же имеет ничего общего с воспроизводством реальности, оно сродни тому, что изменяет реальность. Искусство ? это власть иллюзии. А эти машины обладают лишь наивностью счета; един-ые игры, которые они могут предложить, счета и перестановки.
В этом смысле они могут названы не только виртуальными, но и добродетельными: они не поддаются даже собственному объекту, не обольщаются даже собственным знанием. Их добродетели ? четкость, функциональность, бесстрастность и безыскусность.
Искусственный Разум ? одинокая машина обреченная на безбрачие. Что всегда будет отличать деятельность человека от работы даже самой умной машины ? так это упоение и наслаждение, получаемое в процессе этой деятельности. Изобретение машин, способных испытывать удовольствие, к счастью, находится за пределами возможностей человека. Он придумывает всякого рода устройства содействующие его забавам, но он не в состоя-нии изобрести такие машины, которые были бы способны вкушать наслаждение. При том, что он создает машины, которые умеют работать, думать перемещаться в пространстве лучше, чем он сам, не в его силах найти информационно-техничес-кую замену удовольствия человека, удовольствия быть человеком. Для этого нужно, чтобы маши-ны обладали мышлением, присущим человеку, чтобы они сами могли изобрести человека, но этот шанс для них уже упущен, ибо человек сам изобрел их. Вот почему человек способен пре-взойти самого Себя такого, каковым он является, а машинам этого никогда не будет дано. Даже са-мые Lумные¦ машины являют собой никак не более того, что они есть на самом деле, за исклю-чением, может быть, случаев аварии или полом-ки, смутное желание которых всегда можно вме-нить им в вину. Машины не обладают теми смешными излишествами, тем избытком жиз-ни, который у людей является источником на-слаждения или страдания, благодаря которому люди способны выйти из очерченных рамок и приблизиться к цели. Машина же, к своему не-счастью, некогда не превзойдет свою собствен-ную операцию, и, не исключено, что этим мож-но объяснить глубокую печаль компьютеров.
Все машины обречены на холостое, одинокое суще-ствование. (Весьма любопытную аномалию пред-ставляет собой, однако, недавнее вторжение компьютерных вирусов: кажется, что машины испытывают злобное удовольствие, порождая извращенные эффкеты, захватывающие, иронические перипетии. Быть может, прибегнув к этой вирусной патологии, искусственный разум пародирует сам себя и таким образом закладывает основу разновидности подлинного интеллекта?) Безбрачие машин влечет за собой безбрачие человека Телематического. Подобно тому, как он созерцает перед компьютером с процессором Word картину своего мозга и разума, Человек Телематический, находясь перед минителем, наблюдает фантасмагорические зрелища и видит картины виртуальных наслаждений. В обоих случаях, будь то разум или наслаждение он загоняет эти изображения через интерфейс в машину. При этом целью человека является не его собеседник ? заэкранный мир машины, подобный Зазеркалью. Самоцель ? сам экран как средство общения. Интерактивный экран преобразует процесс общения в равнозначный процесс коммуникации. Секрет интерфейса в том, что со-вк человека (LДругой¦) виртуально остается неизменным, поскольку все несвойственные Появления тайком поглощает машина. Таким образом, наиболее правдоподобный цикл коммуникации ? это цикл минителистов, которые переходят от экрана к телефонным разговорам. Затем ? к встречам, но дальше-то что? Итак, мы звоним друг другу, но затем возвращаемся к минителю, этой чистой форме ком-муникации, которая, будучи одновременно и тай-ной, и явной, представляет собой эротический образ. Потому что без этой близости экрана и электронного текста филигранной работы перед нами бы открылась новая платоновская пещера, где мы увидели бы дефилирующие тени плот-ских наслаждений. Прежде мы жили в воображаемом мире зер-кала, раздвоения, театральных подмостков, в мире того, что нам не свойственно и чуждо. Сегодня мы живем в воображаемом мире экрана, интер-фейса, удвоения, смежности, сети. Все наши ма-шины ? экраны, внутренняя активность людей стала интерактивностью экранов. Ничто из на-писанного на экранах не предназначено для глубо-кого изучения, но только для немедленного вос-приятия, сопровождаемого незамедлительным же ограничением смысла и коротким замыканием полюсов изображения. Чтение с экрана осуществляется отнюдь не глазами. Это нащупывание пальцами, в процессе которого глаз двигается вдоль бесконечной лома-ной линии. Того же порядка и связь с собеседни-ком в процессе коммуникации, и связь со зна-нием в процессе информирования: связь осязательная и поисковая. Голос, сообщающий информацию о новостях, или тот, который мы слышим по телефону, есть голос осязаемый, функциональный, ненастоящий. Это уже не голос в собственном смысле слова, как и то, посредством его мы читаем с экрана, нельзя назвать взглядом. Изменилась вся парадигма чувствительности. Осязаемость не является более органически присущей прикосновению. Она просто означает эпидермическую близость глаза и образа, конец эсте-тического расстояния взгляда. Мы бесконечно приближаемся к поверхности экрана, наши глаза йовно растворяются в изображении. Нет больше той дистанции, которая отделяет зрителя от сцены, нет сценической условности. И то, что мы так легко попадаем в эту воображаемую кому Крана, происходит потому, что он рисует перед нами вечную пустоту, которую мы стремимся заполнить. Близость изображений, скученность изображений, осязаемая порнография изображений... Но на самом деле они находятся на расстоянии многих световых лет. Это всегда лишь телеизображения. То особое расстояние, на которое они удалены, можно определить, как непреодолимые для человеческого тела. Языковая дистанция, отделяющая от сцены или зеркала, преодолима и потому человечна. Экран же виртуален и непрео-долим. Поэтому он годится лишь для совершенро абстрактной формы общения, каковой и яв-ляется коммуникация. В пространстве коммуникаций слова, жес-ты, взгляды находятся в бесконечной близости, но никогда не соприкасаются. Поскольку ни удаленность, ни близость не проявляются телом по отношению к тому, что его окружает, и экран с изображениями, и интерактивный экран, и телематический экран ? все они расположены слишком близко и в то же время слишком удале-ны: они слишком близко, чтобы быть настоящи-ми, ибо не обладают драматической напряженно-стью сцены, и слишком далеко, чтобы быть вымышленными, ибо не обладают свойствами, граничащими с искусственностью. Они создают, таким образом, некое измерение, не являющееся человеческим, измерение эксцентрическое, ко-торому соответствуют деполяризация простран-ства и неразличимость очертаний тела. Нет топологии прекрасней, чем топология ленты Мебиуса, для определения этой смежнос-ти близкого и далекого, внутреннего и внешнего, объекта и субъекта на одной спирали, где пере-плетаются экран нашей вычислительной маши-ны и ментальный экран нашего собственного моз-га. Именно такова модель возвращения информации и коммуникации на круги своя в кровосмеситель-ной ротации, во внешней неразличимости субъек-та и объекта, внутреннего и внешнего, вопроса и ответа, события и образа и т. д., модель, которую можно представить только в виде петли, подоб-ной математическому знаку бесконечности. То же самое происходит и в наших отноше-ниях с Lвиртуальными¦ машинами. Человек Телематический предназначен аппарату, как и аппа-рат ему, по причине их сплетенности друг с другом, преломления одного в другом. Машина делает лишь то, чего от нее требует человек, но взамен человек выполняет то, на что запрограммирована машина. Он ? оператор виртуального мира, и, хотя с виду его действия состоят в приеме инфор-мации и связи, на самом деле он пытается изу-чать виртуальную среду программы подобно тому, как игрок стремится постичь виртуальный мир игры. Например, при использовании фотоаппа-рата виртуальные свойства присущи не субъекту, который отражает мир в соответствии со своим видением, а объекту, использующему виртуальную среду объектива. В таком контексте фотоаппарат становится машиной, которая искажает любое желание, стирает любой замысел и допускает про-явление лишь чистого рефлекса производства снимков. Даже взгляд исчезает, ибо он заменяет-ся объективом, который является сообщником объекта и переворачивает видение. Это помеще-ние субъекта в Lчерный ящик¦, предоставление ему права на замену собственного видения без-личным ведением аппарата поистине магическое. В зеркале сам субъект играет роль своего изоб-ражения. В объективе и, вообще, на экранах именно объект приобретает силу, наделяя ею пе-редающие и телематические технические сред-ства. Вот почему сегодня возможны любые изобра-жения. Вот почему объектом информатизации, т. е. коммуникации посредством осязательных опе-раций, сегодня может быть все, что угодно, ибо любой индивидуум может стать объектом комму-тации согласно своей генетической формуле. (Вся работа будет заключаться в том, чтобы исчерпать виртуальные возможности генетического кода; в этом ? один из главных аспектов искусствен-ного разума.) Более конкретно это означает, что нет боль-ше ни действия, ни события, которые не пре-ломлялись бы в техническом изображении или на экране, ни одного действия, которое не испы-тывало бы желания быть сфотографированным, заснятым на пленку, записанным на магнитофон, которое не стремилось бы слиться с этой памя-тью и приобрести внутри нее неисчерпаемую способность к воспроизводству. Нет ни одного действия, которое не стремилось бы к совершен-ству в виртуальной вечности ? не в той, что длится после смерти, но в вечности эфемерной, созданной ветвлениями машинной памяти. Вир-туальное принуждение состоит в принуждении к потенциальному существованию на всех экранах и внутри всех программ; оно становится маги-ческим требованием. Это ? помутнение разума черного ящика. Где же во всем этом свобода? Ее не суще-ствует. Нет ни выбора, ни возможности приня-тия окончательного решения. Любое решение, связанное с сетью, экраном, информацией и ком-муникацией является серийным, частичным, фрагментарным, нецелостным. Только последовательность и расположение в порядке очереднос-ти частичных решений и предметов являют со-бой путь следования как для фотографа и Чело-века Телематического, так и для нашего столь тривиального чтения с телеэкрана. Структура всех наших жестов квантована: это лишь случайное со-единение точечных решений. И гипнотическое очарование всего этого исходит от помутнения разума черного ящика, от этой неуверенности, которая кладет конец нашей свободе. Человек ли я? Машина ли я? На эти антро-пологические вопросы ответа больше нет. Это в какой-то мере является концом антропологии, тайком изъятой машинами и новейшими тех-нологиями. Неуверенность, порожденная усовер-шенствованием машинных сетей, подобно неуве-ренности в собственной половой принадлежности (Мужчина ли я? Женщина ли я? И что вытекает из различия полов?) является следствием фаль-сификации техники бессознательного и техники тела, также как неуверенность науки в отноше-нии статуса предмета есть следствие фальсифи-кации анализа в науках о микромире. Человек я или машина? В отношении тра-диционных машин никакой двусмысленности нет. Работник всегда остается в определенной мере чуждым машине и, таким образом, отверга-ется ею. И он сохраняет это свое драгоценное ка-чество ? быть отверженным. В то же время новые технологии, новые машины, новые изоб-ражения, интерактивные экраны вовсе меня не отчуждают. Вместе со мной они составляют це-лостную окружность.
Видео, телевидение, ком-пьютер, минитель (minitel) ? эти контактные линзы общения, эти прозрачные протезы ? со-ставляют единое целое с телом, вплоть до того, что становятся генетически его частью, как кардиостимулятор или знаменитая Lпапула¦ П.К. Дика ? маленький рекламный имплантант, пересаженный в тело с рождения и служащий сигналом биологической тревоги. Все наши контакты с сетями и экранами, вольные или неволь-ные, являются отношениями того же порядка: отношения порабощенной (но не отчужденной) структуры, отношения в пределах целостной окруж-ности. Трудно сказать, идет ли здесь речь о человеке или о машине. Можно предположить, что фантастический успех искусственного разума вызван тем, что этот разум освобождает нас от разума природного; гипертрофируя операционный процесс мышления, искусственный разум освобождает нас от двусмыс-ленности мысли и от неразрешимой загадки ее отношений с миром. Не связан ли успех всех этих технологий с функцией заклинания злых духов и устранения извечной проблемы свобо-ды? Какое облегчение! С виртуальными машина-ми проблем более не существует. Вы уже не яв-ляетесь ни субъектом, ни объектом, . ни свободным, ни отчужденным, ни тем, ни дру-гим: вы все тот же, пребывающий в состоянии восхищения от коммутаций. Свершился пере |даз ада иного к экстазу одного и того же, из Силища изменений в искусственный рай етва. Некоторые скажут, что это еще худшее рабство Человек Телематический не может быть , ибо не имеет собственной воли. Нет боль-торжения человека человеком, есть- только стаз человека с машиной.



Illegal Astronaut
სმოკ თუ შეგიძლია სადმე გაჩითო და დადო აქ..

პელევინის ჩაპაევი და სიცარიელე.. სრულად.. ორიგინალში.. წაკითხვა მინდა
SmoK1e
აჰაჰ თქვენ კიდე ერთი ... ჩემი უსაყვარლესი ავტორი და ჩემი აზრით მეოცე საუკუნის ერთ-ერთი ყველაზე დიდი მოაზროვნე ... ხოსე ორტეგა ი გასეტი ... ესეც რუსულად .... ძალიან საინტერესოა და გირჩევთ წაიკითხოთ ... არის სამნაწილიანი და დავდებ ცალ-ცალკე თითოეულ ნაწილს ....

Хосе Ортега-и-Гассет. Три картины о вине


I. Божественное вино

Скульптура, живопись и музыка, кажущиеся нам изобильными искусствами,
на деле от века осуждены вращаться в кругу вечных тем. Традиционно
сложившийся набор тем и сюжетов не удавалось расширить даже гениальным
художникам: и в их произведениях мы встречаем умирающего человека, любящую
женщину, страдающую мать и прочее в этом роде; более того, эстетическая мощь
творений этих мастеров провозглашает себя тем полнее, чем решительнее они
высвобождают эти темы от всех и всяческих наслоений, от всего пустячного и
малохудожественного, чем их "обогащали" заурядные художники, и возвращают на
авансцену искусства в их изначальной простоте и вместе с тем способности
излучать бесконечное богатство тонов и оттенков.
Думать, будто прогресс заключается в количественном возрастании вещей и
идей, свойственно легкомысленным людям. Нет и еще раз нет; подлинный
прогресс состоит во все более обостренном восприятии нами не более
полудюжины кардинальных тайн, что пульсируют, подобно вечным сердцам, в
потаенных глубинах истории. Каждая эпоха, выходя на историческую авансцену,
приносит с собой особенную восприимчивость к тем или другим великим
проблемам, игнорируя при этом все другие или же относясь к ним крайне
небрежно.
Так и отдельные люди нередко бывают одарены настолько утонченно
организованным органом зрения, что это позволяет им видеть мир как
сокровищницу блистательных чудес, тогда как их слух, увы, препятствует
восприятию мировой гармонии в целом.
Итак, извечные темы искусства мы вправе рассматривать как откровения
истории. Обращаясь к ним и давая им собственную интерпретацию, каждая эпоха
тем самым провозглашает свои фундаментальные склонности, целостную структуру
своей души. Зная об этом, мы можем, выбрав какую-нибудь тему и проследив за
изменениями, происходившими с ней в истории искусства, обрисовать моральный
облик рождавшихся и исчезавших в потоке времени эпох, которые хмелели от
сознания собственной ценности, когда жизнь убеждала их в этом, и в то же
время предчувствовали свой неминуемый предел.
Однажды, бродя по залам музея Прадо, слабо освещенным дневным
светом, проникавшим через оконные витражи, я ненамеренно задержался перед
тремя картинами: одной из них была "Вакханалия" Тициана, другой -
"Вакханалия" Пуссена, а третьей - "Пьяницы" Веласкеса. Эти произведения,
объединенные единой темой, но созданные столь непохожими мастерами,
предлагали разные эстетические решения трагикомической проблемы, имя которой
- вино.
Скажу больше: вино представляется мне по-настоящему космической
проблемой. Вам кажется забавным то, что я вижу в вине космическую проблему?
Это не удивляет меня, напротив, ваша реакция только подтверждает правоту
моей мысли. Вино действительно является настолько серьезной, подлинно
космической проблемой, что наше время, в ряду других эпох, тоже не смогло
обойти ее вниманием, пытаясь по-своему решить ее. Она высказалась по
проблеме вина, избрав для себя... гигиеническую позицию. Лиги,
законодательные акты, налоги, лабораторные исследования: какая только
деятельность, какие конкретные мероприятия не связываются ныне с этим
пресловутым словом - алкоголизм?!
Итак, вино представляется космической проблемой... Позвольте теперь мне
самому отнестись к этой мысли без должной серьезности: ведь время, в которое
я живу,- своего рода большая китайская ваза, внутри которой было взращено
мое сердце, и оно деформировалось сообразно этому времени, приучилось
реагировать на великие космические тайны так, как это принято. Решение темы
вина, предлагаемое моим временем, есть показатель заурядности этого времени,
симптом характерных для него административного произвола, болезненного зуда
всеохватывающей предусмотрительности, буржуазной склонности всюду наводить
порядок и, в общем, нехватки героического порыва. Найдется ли сегодня
кто-нибудь настолько проницательный, кто сумел бы увидеть за алкоголизмом -
ибо по данному вопросу статистики ухитрились обнародовать горы разного рода
сведений - просто образ прихотливо вьющейся виноградной лозы и тяжелых
гроздьев винограда, насквозь пронизанных золотом солнечных лучей.
Едва ли найдется... и не следует этим обольщаться: ведь наше
истолкование темы вина только одно из многих возможных, к тому же оно по
времени самое последнее,- следовательно, незрелое... Задолго до того, как
вино стало проблемой для инстанций, управляющих жизнью общества, оно было
богом.
Мир рассортирован нами по ящичкам лабораторного шкафа, а мы сами не что
иное, как классифицирующие животные. Каждый ящичек - какая-то наука: в эти
ящички мы запираем кучки осколков реальности, вырубленных нами из огромной
материнской каменоломни, по имени Природа. В конечном счете в нашем
распоряжении остается всего только щебень жизни, распределенный по маленьким
кучкам на основе принципа сходства осколков, то есть, по существу, случайно.
Для того чтобы стать хозяевами этой безжизненной сокровищницы, мы должны
были расколоть на части вековечную природу, должны были умертвить ее.
В старину перед человеком, напротив, представал живой, цельный, не
разбитый на части космос. Для него не существовало и той принципиальной
классификации, в соответствии с которой мир делят на вещи материальные и
духовные. Куда бы он ни глянул, он видел только проявления извечных сил,
потоки особых энергий, творящих и разрушающих видимое. Водный поток казался
ему не просто текущей, струящейся водой, а и каким-то особенным способом
существования речных божеств. Впечатления о дневном времени образовывались у
него в связи с великими проявлениями природных стихий, например со
случавшимися время от времени грандиозными пожарами степного травостоя,
тогда как ночь он наделял восстанавливающей силой: в его воображении она
являлась временем, когда из могил восстают мертвецы. И в вине оцепеневший от
изумления человек этого первобытного мира, казалось, тоже встречался с некой
извечной силой. В его сознании виноградины запечатлевались как концентрации
света, представлялись сгустками загадочнейшей силы, которая подчиняет людей
и животных и увлекает в иную, лучшую жизнь. В такую, когда природа вокруг
кажется просто великолепной, когда воспламеняются сердца, возжигаются взоры,
а ноги непроизвольно пускаются в пляс. Вино - это мудрый, плодоносный и
ветреный бог. Дионис, Вакх - в этих именах слышится гомон нескончаемого
веселья; подобно жаркому ветру тропических лесов, он добирается до потаенных
глубин жизни и там взбаламучивает ее.
SmoK1e
Хосе Ортега-и-Гассет. Три картины о вине


II. "Вакханалия" Тициана



Я не думаю, что есть в мире еще одна столь же жизнерадостная картина...
Перед нами плоскогорье, склоны которого поросли лесом. Деревья делают это
место приятным для глаз; вдали, за зелеными кронами, открывается море, по
его темно-синему простору скользит судно.
Небо ярко-голубого цвета, а в самом его центре - белое облако,
являющееся главным персонажем полотна: на фоне его четко прорисовываются
деревья, холмы, руки и головы отдельных фигур, само же облако свободно от
какой бы то ни было отягощенности материальным.
Мужчины и женщины выбрали это место, чтобы здесь насладиться жизнью:
они пьют, веселятся, беседуют, танцуют, нежатся и отдаются дремоте. Тут
кажутся равновозвышенными любые естественные акты. Чуть ли не посредине
картины малыш задрал подол рубахи и удовлетворяет малую нужду.
На вершине холма загорает голый старик, а на переднем плане обнаженная
белотелая Ариадна потягивается, одолеваемая дремой.
Этой картине следовало дать другое, более выразительное название,
которое бы соответствовало тому, чем она является на самом деле, то есть
торжеством мгновения. Миг за мигом мы идем по жизни, осужденные исчезнуть в
какой-то миг этого движения; в большей части мгновения нашей жизни - это
частицы неразличимо-однообразного, вязкого потока времени. Какие-то из этих
мгновений доставляют нам страдания и тем запоминаются, остаются занозами в
наших сердцах. Тогда мы возглашаем: "О, горе мне!" - и стремимся отвести их
от себя, отвергнуть и, насколько это возможно, вообще избавиться от них,
чтобы они больше никогда не повторились. Случаются в нашей жизни и
возвышенные мгновения; тогда нам кажется, будто мы сливаемся с целым миром,
наша душа жаждет заполнить видимое пространство, и нас осеняет мысль о
царящей в мире гармонии. Подобный миг наслаждения становится для нас пиком
жизни и ее интегральным выражением.
В такие моменты наш дух как будто подхватывают невидимые руки, они
возносят его, а сами хватаются за эти мгновения, чтобы непременно их
остановить. Мы решаем безоглядно отдаться мгновению, в котором оказались
благодаря таинственным силам, как если бы нам было ведомо, что нашей судьбой
явится счастливое и, следовательно, вневременное плавание на тех кораблях -
у Гомера они принадлежали феакам,- которым без руля и без кормчего
подвластны морские пути.
Один из таких моментов и изобразил Тициан. На его картине мы видим
городских жителей, одолеваемых треволнениями, которые рождаются из
повседневности их существования,- неудовлетворенными амбициями, чувством
постоянной лишенности чего-то, отсутствием уверенности в себе, мучительными
переживаниями безысходности. Случайно ли, что они глядят друг на друга злыми
глазами... Но вот эти же люди выбираются на природу; здесь властвует свежий
ветерок, вокруг них простор, сотканный из раззолоченных солнцем нитей, а в
пышной кроне дерев затаились синие тени. Кто-то из этих людей взял с собой
амфоры и кубки, изящно сработанные серебрянные и золотые кувшинчики. Налитое
в кубки вино искрится солнечными бликами. Эти люди пьют. И с душ спадает
истерическая напряженность, загораются глаза, а в клетках мозга зреют
фантазии. Оказывается, что, по существу, жизнь вовсе не враждебна им, что
человеческие тела прекрасны в этом золотисто-лазурном буколическом
окружении, что души благородны и возвышенны и переполнены благостью и что
благодаря этому каждый из них понимает других, а другие понимают его. Они
пьют. Они воображают, будто невидимые персты ткут бытие - землю, море,
воздух, небо вокруг них,- как если бы мир был ковром, а они - фигурками на
нем, такими же, как эти материальные силуэты на фоне девственно-белого
облака... Они пьют. Сколько же минуло мгновений?
Словно в тумане возникают воспоминания об оставшихся где-то там,
далеко, в городе, превратностях судьбы, лишениях и чьих-то кончинах. Им
чудится, что происходящее сейчас с ними будет длиться вечно и так же вечно
все вокруг будет принадлежать им, что вечно будут падать на крутые
серебряные бока вот этого сосуда лучи солнца, чтобы, отразившись от них,
рассыпаться на блестки. Этот миг, как если бы он являлся некой бесконечно
растяжимой реальностью, похоже, уже простерся до едва угадываемых отсюда
пределов времени. Эта воля к безвременности, к вечности, образующая основу
каждого мига наслаждения, явилась для Ницше критерием выделения подлинных
ценностей, новых принципов различения добра и зла. В известных строках
говорится:

"Настаивает скорбь: довольно, будет!
А наслажденье вечным быть стремится,
Бездонной жаждет вечности оно!"

Эти люди жаждут обнажить тела, чтобы каждой клеткой по-городскому
вяловатой кожи впитывать возбуждающую энергию стихий, чтобы ощутить свою
слитность с природой. Осушив бокал вина, они вдруг открывают в себе
способность редкостного ясновидения, благодаря чему пред ними
разверстываются предельные тайны космоса, созидательные парадигмы всех
вещей. Этими тайнами являются ритмы: они обнаруживаются в декорирующей это
празднество массе синих тонов, являющихся цветовой доминантой неба, моря,
заросшего травой луга, деревьев, туник, и в том, что противостоит этой
синеве и дополняет ее,- в теплых красновато-золотистых тонах мужских фигур,
потоков солнечного света, крутых боков сосудов, янтарном цвете женских тел.
Небо воспринимается как тончайший, неуловимо-бездонный вопрос, а земля,
обширная и прочная,- как хорошо обоснованный и вполне удовлетворяющий их
ответ. Находящиеся здесь люди осознают, что во всем есть правая и левая
стороны, верх и низ, что есть свет и тень, покой и движение; становится
очевидным, что вогнутое - это лоно, готовое принять в себя выпуклое, что
сухое стремится к влажному, холодное - к горячему, что молчание подобно
постоялому двору, пребывающему в ожидании шума и суматохи. Ритмическое
таинство космоса открывается им не в результате извне почерпнутой учености:
это вино, само являющееся мудрым богом, одарило их способностью мгновенного
интуитивного постижения великой тайны. Разве можно представить себе, чтобы в
их головах могли поселиться какие-нибудь понятия; конечно же, нет: вино
погрузило их тела в текучий разум, в котором плавает мир. Наступает минута,
когда движения рук, торсов и ног этих людей тоже становятся ритмичными,
мышцы не просто сокращаются - теперь это происходит согласованно.
Ориентиром, компасом телесных движений является некая таинственная логика,
пребывающая в мышцах человека: вино усиливает ее, и движения складываются в
танец.
SmoK1e
Хосе Ортега-и-Гассет. Три картины о вине

III. "Вакханалия" Пуссена



Согласно Тициану, вино привносит духовную энергию в чистую органическую
материю. Мы видим, как в этой великолепной картине в образе людей,
наслаждающихся радостями жизни, провозглашает себя философия Возрождения. В
Средние века говорили о духе как об антиподе и враге материи. Тогда духовное
возрастало, одолевая материальное: в жизни видели войну души против тела, а
тактику этой войны называли аскетизмом.
Возрождение по-иному чувствует загадку существования. Оно решительно
отвергает пессимистический дуализм. Мир для него един и не сводится ни к
грубой материи, ни к воображаемой духовности. То, что в Возрождении будут
именовать материей, способно наполняться ритмической дрожью - она-то и
называется духом. Самопроизвольно, хотя и под действием вина, побуждаются
мышцы к танцу, гортань - к песне, сердце - к любви, губы - к улыбке, мозг -
к идее.
Попробуем теперь придать обобщенный вид уже выявленному нами значению
тициановской "Вакханалии": она показывает зрителю миг, в котором исчезают
какие бы то ни было различия между человеком, зверем и богом. Персонажи из
плоти и крови посредством простого напряжения, концентрации своей природной,
то есть бестиальной, энергии возвышаются до сущностного единения с космосом,
до не знающей предела способности постигать мир, до абсолютного оптимизма.
Все это является родовыми свойствами, по существу, уже божественного
существования.
Теперь попробуем в самом общем виде сравнить с "Вакханалией" Тициана
"Вакханалию" Пуссена.
Поверхность этого холста представляет сущие руины... Удручающий факт,
поскольку верно передать замысел картины не в состоянии ни фотографические,
ни гравированные репродукции. Эта картина, вывешенная в зале, в который
почти не заходят посетители музея, неотвратимо агонизирует.
Красные краски, которыми Пуссен писал фигуры людей, уже поглощены
хищными лучами реального света, они разложились за прошедшие века. Холодные
синеватые тона, подмазанные черным, смешались в однородную массу. И если,
глядя на картину Тициана, мы настраиваемся на веселье, то этот холст,
потрепанный в житейских перипетиях, рождает в нас грустные чувства и мысли -
о бренности славы, о том, что все приходит к своему концу, о жестокости
времени, этого Великого Пожирателя!
И все же то, о чем повествует Пуссен, представляется даже большим
весельем, нежели версия Тициана. Ибо у Тициана идет речь о случившемся, он
показывает нечто сущностно мимолетное. Нам же остается только отметить
усилие материи, посредством которого она возвышается до высших духовных
вибраций. Да еще вообразить, как происходящее здесь должно будет
естественным образом завершиться бесконечной утомленностью людей, телесной
вялостью, ослабевшими мышцами и неприятным вкусом во рту.
Персонажами Пуссена, напротив, являются не люди, а боги. Это фавны,
сирены, нимфы и сатиры, составившие в этом вечном лесу компанию Вакху и
Ариадне в их безудержном веселье. На картине Пуссена вы не найдете ничего
реалистического, человеческого. Но не потому, что человеческое было забыто
или недооценено Пуссеном, а по принципиальным соображениям. Пуссен творил в
эпоху, когда Возрождение уже минуло, а с ним завершилась и человеческая
вакханалия. Он живет во время, следующее за тициановской оргией, и своим
творчеством оплакивает ее результаты-скуку и бездушие. Оптимистические
ожидания Возрождения не сбылись. Жизнь тягостна и чужда поэзии, она все
более сжимается в пространстве. Народы Европы впадают то в мистицизм, то в
рационализм. Что это за жизнь?! Она сведена к минимуму, ибо крайне
ограничено действие; и все же, чем сильнее подавляет своей суровостью наше
сегодняшнее существование, тем чаще память обращается к жизненному блеску в
этом сейчас уже смутно нами представляемом прошлом.
Пуссен - романтик классической мифологии. В ирреальном пространстве его
картины перед нашими глазами проходит гармоничный кортеж божеств, отмеченных
неисчерпаемым жизнелюбием: они пьют, но не напиваются, и сама вакханалия
является для них не праздником, а обычной, нормальной жизнью. Очень удачно
сказал об этом Мейер-Грэфе: "Вакханалия" Пуссена чужда крайностей. Она не
является, как у Тициана, полднем распутства, она есть счастье, ставшее
нормой". [*Эта фраза немецкого критика из его "Путешествия по Испании"
явилась поводом для написания данного очерка]
В самом деле, здесь и ребенок с картины Тициана помещен справа, рядом с
фавном и нимфой, восседающей на козле. Впрочем, у малыша тоже ножки
козленка,- это миловидный сатиренок, сын козла и... прекрасное божество.
Вообще говоря, в этом уравнивании богов и животных я усматриваю столь
характерную для романтизма низменную меланхолическую интенцию. Когда Руссо
призывал человека возвратиться назад в Природу, он тем самым указал на
сущностную противоречивость цивилизации: будучи творением человеческого
гения, она оказалась его ошибкой, стала дорогой, ведущей в никуда. Природа
совершеннее культуры, или, другими словами, зверь ближе к богу, чем человек.
Немногим раньше Паскаль заявил: "II faut s'abetir".
SmoK1e
Хосе Ортега-и-Гассет. Три картины о вине

IV. "Пьяницы" Веласкеса



Пуссен сообщал нам, что красота и жизнелюбие - неотъемлемые свойства
богов, а не людей. Веселье, которое он изобразил на холсте, рождает, увы,
печальное чувство, поскольку в этой сцене для нас места нет. Реальность
тягостна и печальна, счастье же призрачно, как эти боги и нимфы. Солнце как
будто бы отомстило картине за ее ирреальность, краски на ней выцвели...
говорят же, что олимпийские боги ослепили Гомера, отомстив ему за бесчестье,
которым он навеки покрыл имя Елены.
Решение данной темы, избранное Пуссеном, сообщает нашему уму достаточно
отвлеченное, ограниченное и неотчетливое понимание существа сюжета: мы
воспринимаем лишь слабые отсветы безбрежного жизнелюбия, которым светятся
лица всех этих божеств. Такое мало обнадеживающее решение невольно укрепляет
в нас чувство грусти. Но как бы то ни было, Пуссен уверяет нас, что боги
есть. Пуссен пишет богов.
А наш Веласкес собирает на картине каких-то неотесанных типов,
прощелыг, отбросы общества, нерях, продувных бестий и бездельников. А
зрителям говорит: "Давайте посмеемся над богами".
Группа расположилась в винограднике, в центре ее полуобнаженный молодец
несколько вялого телосложения надевает на голову другого босяка венок из
виноградных листьев. Следовательно, теперь этот будет Вакхом. Компания,
собравшаяся у кувшина с вином, совершает возлияние: глаза у выпивох
осоловели, щеки и губы расплылись в нелепые подобия улыбок. И это,
собственно, все.
Таким образом, вакханалия опускается до заурядной попойки, а Вакхом
становятся по очереди. Помимо того, что мы видим здесь, что можно
воспринять, так сказать, на ощупь, больше ничего на холсте нет. Здесь нет
богов.
Состояние духа, о котором заявляет эта картина, является вызовом всей
мифологии, которая, как известно, всегда интересовала самого
Веласкеса,-достаточно вспомнить, например, его "Меркурия и Аргуса" или
"Бога Марса". Здесь же - отважное согласие с материализмом, высокомерное
malgre tout. Только оправдан ли этот реализм и не ведет ли он к
ограниченности?
Со своей стороны зададим художнику вопрос: а что же такое боги? И что
символизируют люди в образе богов?.. Это трудный и большой вопрос. Предельно
кратко я сказал бы так: боги - это верховное значение, которое получают
некие вещи, когда они рассматриваются во взаимосвязях с другими вещами.
Например, Марс наиболее ярко воплощает черты воина - мужество, упорство,
физическую силу. Венера выражает идеальный объект сексуального вожделения -
желаемое, прекрасное, нежное и податливое, вечное женственное. Вакх - это
концентрация естественного сверхвозбуждения, то есть порыв, любовь к
просторам природы и к животным, изначальное братство живых существ и те
дарящие счастье наслаждения, которые память еще доставляет несчастному
человечеству. Боги - это все наилучшее в нас самих, что некогда отделилось
от обыденного и недостойного и сложилось в образ совершенной личности.
Утверждать, будто богов нет,- значит не видеть в вещах ничего, кроме
материального устройства, значит не воспринимать излучаемого ими
благоухания, не видеть сияющего нимба их идеального значения. Или в конечном
счете полагать, что жизнь не имеет смысла, что вещи мира существуют сами по
себе. Тициан и Пуссен, каждый на свой лад, являются религиозными личностями:
подобно Гете, они испытывают набожное чувство к Природе. Веласкес же великий
атеист, колоссальный безбожник. Своей кистью он как метлой сметает с холста
богов. В его вакханалии не просто нет Вакха; то, что здесь есть,- это
бесстыдство под личиной Вакха.
Веласкес - наш художник. Он вымостил дорогу, по которой пришло наше
время - время, в котором нет богов, административная эпоха, в которой мы,
вместо того чтобы говорить о Дионисе, говорим об алкоголизме.



მინდოდა პირველი ნაწილი , ანუ შესავალი რომელიმესთან ერთად დამედო, მაგრამ არ გამოვიდა და ამიტომ ისევ ოთხ ნაწილად დავყავი ... იასიამოვნეთ უბრალოდ ...
SmoK1e
ციტატა(† Lord Borgeze † @ Jan 29 2010, 03:39 PM) *
სმოკ თუ შეგიძლია სადმე გაჩითო და დადო აქ..

პელევინის ჩაპაევი და სიცარიელე.. სრულად.. ორიგინალში.. წაკითხვა მინდა


http://pelevin.nov.ru/romans/pe-pust/index.html <=== აი ბორგეზ ......



ეს მეც არ მაქვს წაკითხული და ჩავუჯდები ეხლა ... პელევინის generation P-მ ჯიგრულად წაიღო ისე .. ამ საიტზე ვიპოვე ისიც და ამასაც მაგ პონტში მივაგენი ეხლა ...
Illegal Astronaut
გაიხარე.. smile.gif
okiam ermutsem
Mathias_Sammer
ციტატა
მამენტ უნდა გაგვიხარდეს, მისი ახალი სამი რომანი გამოქვეყნდება, წავა ეკრანიზაციები ვნახოთ ვნახოთ საინტერესო იქნება ყველაფერი smile.gif))


sad.gif მაინც არ გამიხარდაა ..... sad.gif თან ათი გავიგე მე ...
:|
anuchi
ციტატა(Hot Woman @ Jan 29 2010, 02:51 PM) *
ეს კარგი თემაა მაგრამ კარგი იქნება თუ მსოფლიო მწერალთა ბიოგრაფიების თემასაც გავხსნით.....სახელწოდებით "მსფლიო მწერალთა ბიოგრაფიები".მე ვერ ვხსნი თემას და იქნებ შემისრულოთ ეს თხოვნა..... sad.gif sad.gif sad.gif


არის აქ თემა "შემომქედი ადამიანების ბიოგრაფიები", ცალკე მწერლების არა საჭირო smile.gif

http://gametv.ge/forum/index.php?showtopic=2831

SmoK1e
Смерть, вера, секс…

Каждую пятницу по утрам дюжина мужчин и женщин преклонного возраста рассаживалась у церковной стены, напротив нашего дома. Это были самые бедные из бедных. Один из слуг выходил на улицу и вручал каждому кусок хлеба, который они почтительно целовали, и монету в пять сантимов — достаточно высокая милостыня в сравнении с «сантимом на бороду», то есть на каждого, который им обычно подавали другие богатые люди деревни.
Именно в Каланде я впервые столкнулся со смертью, которая вместе с глубокой верой и зарождающимся половым инстинктом стала неотъемлемой частью моей жизни в творчестве. Однажды, когда я прогуливался с отцом в оливковой роще, ветер донес запах чего то терпкого и гадкого. В сотне метров от нас лежал сдохший осел, раздутое и растерзанное тело которого стало добычей десятка грифов и нескольких собак. Это зрелище и притягивало меня, и отталкивало одновременно. Насытившись, птицы с трудом поднимались в воздух. Местные крестьяне не хоронили сдохших животных, полагая, что их останки удобряют землю. Я стоял словно завороженный, смутно ощущая в этой картине некий метафизический смысл. Отец едва оттащил меня.
В другой раз один из наших пастухов во время ссоры получил удар ножом в спину и умер. В своих широких кушаках, «фаха», мужчины всегда носили острый нож. Вскрытие производилось обычно в часовне на кладбище деревенским врачом с помощью местного брадобрея. Тут же находились четверо или пятеро друзей врача. Мне удалось проникнуть в часовню.
Из рук в руки переходила бутылка водки, я тоже лихорадочно пил, пытаясь укрепить свой дух, который начал сдавать при скрежете пилы, распиливающей череп, и при виде разбиваемых одно за другим ребер. В конце концов, совершенно пьяного, меня отвели домой, и мой отец сурово наказал меня за пьянство и за «садизм».
На похоронах простых людей гробы ставили открытыми перед вратами церкви. Священники пели. Викарий ходил вокруг жалкого катафалка, кропил его святой водой и бросал щепотки пепла на грудь умершего, приподнимая на минуту покрывало, которым он был закрыт. (Нечто подобное можно увидеть в финальной сцене фильма «Грозовой перевал».) Тяжелый колокол звонил по усопшему. Как только гроб поднимали, чтобы нести на кладбище, раздавался душераздирающий крик матери: «О, сын мой! Ты оставляешь меня одну! Я никогда больше тебя не увижу!». К ее стенаниям присоединялись сестры покойного и другие родственницы, а подчас и соседки, подруги, составляя таким образом хор плакальщиц — «планидерас».
Смерть постоянно напоминала о себе, она была частью жизни, как в средние века.
Точно так же и вера. Воспитанные на догмах римского католицизма, мы ни на секунду не могли усомниться в его универсальности. У меня был очень добрый, очень милый дядя — священник. Его звали «Тио Сантос», дядя Сантос. Каждое лето он учил меня латыни и французскому. В церкви я был его служкой и входил в состав музыкальной капеллы Святой девы дель Кармен. Нас было в ней семь или восемь человек. Я играл на скрипке, один из друзей — на контрабасе, а ректор одного из религиозных заведений Альканьиса — на виолончели.
Вместе с певцами нашего возраста мы играли и пели десятки раз. Нас часто приглашали в монастырь кармелитов, позже доминиканцев. Основанный в конце прошлого века неким Фортоном, жителем Каланды, мужем аристократки из рода Каскахаресов, монастырь возвышался на окраине деревни. Эти верующие супруги не пропускали ни одной службы. Позднее, в начале гражданской войны, доминиканцы монастыря были расстреляны. В Каланде было две церкви и семь священников, не считая Тио Сантоса, который после несчастного случая — он упал в пропасть во время охоты — по просьбе отца стал управляющим его имений.
Господствующее влияние религии ощущалось даже в мелочах. Играя, я служил мессу на чердаке в присутствии своих сестер. У меня было несколько предметов культа из свинца, стихарь и риза.


SmoK1e
Чарльз Буковски. Жизнь и смерть в благотворительной палате

"Скорая помощь" была полна, но мне нашлось место наверху, и мы
тронулись. Меня взяли с сильными кровавыми рвотами, и я боялся, что меня
вырвет на людей внизу. Мы катили под звуки сирены. Они доносились издалека,
точно это была не наша, а какая-то посторонняя сирена. Мы ехали в окружную
больницу, мы все. Нищие. Объекты благотворительности. У каждого из нас
испортилось что-то свое, и для некоторых эта поездка была последней. Общего
у нас было то, что все мы были нищие и всем нам ничего не светило. "Скорую
помощь" набили битком. Я не думал, что она вмещает столько людей.
- Боже, о Боже милостивый, - услыхал я голос негритянки снизу, - за что
же МНЕ такое? МНЕ-ТО за что такое, Господи?...
Сам я не удивлялся. Я давно играл со смертью. Не то чтобы мы были
хорошими друзьями, но знакомство водили давно. В этот вечер она подсела ко
мне слишком близко и слишком стремительно. Предупреждения были: боль ножом
втыкалась мне в живот, но я старался ее не замечкать. Я думал, что меня не
прошибешь и что боль - разхновидность неудачи; я старался ее не замечать. Я
заливал ее виски и шел работать. Рабоотал я пьянице. Все из-за виски; не
надо было переходить с вина на виски.
Кровь из внутренностей не такого ярко-алого цвета, как, скажем, на
порезанном пальце. Кровь из внутренностей темная, пурпурная, почти черная, и
она воняет, воняет отвратительно. Эта животворная влага воняла хуже говна.
Подступило опять. Обычно кажется, что стоит только избавиться от пщии,
и станет легче. Но сейчас это была одна иллюзия: каждый спазм приближал
встречу с Мамашей Смертью.
- О Господи Боже милостивый, за что...
Кровь оказалась у меня во рту, но я ее не выплюнул. Я не знал, что
делать. С верхнего яруса я бы порядком испачкал своих друзей внизу. Я держал
кровь во рту и думал, как поступить. "Скорая помощь" повернула, и кровь
закапала из углов рта. Что же, человек должен соблюдать приличия, даже если
он умирает. Я собрался с силами, закрыл глаза и заглотнул кровь обратно.
Меня замутило. Но задача была решена. Я только надеялся, что мы скоро
приедем, и мне не прийдется бороться со следующей порцией.
Я действительно не думал о смерти; единственной мыслью было: как это
все неудобно, я совсем не владею ситуацией. Лишили выбора и тащат тебя куда-
то.
"Скорая помощь" приехала, я оказался на столе, и меня стали спрашивать:
какого я вероисповедания? где родился? не задолжал ли округу каких-нибудь
$$$ с прошлой поездки в их больницу? когда я родился? живы ли родители?
живут ли вместе? и так далее - словом, известно что. Они говорят с тобой
так, будто ты в полном порядке; они не хотят замечать, что ты при смерти. И
особенно не торопятся. Это успокаивает, но у них нет такой задачи, им просто
надоело, им безразлично, сдохнешь ты, пернешь или улетишь. Нет, пожалуй,
лучше бы ты не пердел.
Потом я оказался в лифте, потом раскрылись двери и меня вкатили в какой-
то темный подвал. Поместили на кровать и оставили одного. Затем появился
санитар и протянул мне маленькую белую таблетку.
- Примите, - сказал он.
Я проглотил таблетку, он дал мне стакан воды и исчез. Так хорошо ко мне
давно не относились. Я лег и стал разглядывать обстановку. Восемь или десять
кроватей, на каждой по американцу. На тумбочке - посудина с водой и стакан.
Простыни выглядели чистыми. В палате было очень темно, совсем как в подвале
большого дома. Одинокая тусклая лампочка без абажура. Рядом лежал громадный
мужчина, лет пятидесяти пяти, но громадный; в основном это был жир, и тем не
менее в нем чувствовалась необычная сила. Он был пристегнут к кровати. Он
смотрел вверх и говорил с потолком.
- ... такой приятный малый, такой приличный малый, искал работу, ищу,
говорит, работу, а я говорю: "Ты вроде малый ничего, а нам нужен кто-то у
плиты, чтобы честный и умел готовить, а у тебя честный вид, парень, - я
человека сразу вижу, - будешь нам с ежной помогать, оставайся сколько
захочешь"; он говорит: "Конечно, сэр", так и говорит, рад, видно, что
получил работу; я говорю: "Ну, Марта, похоже, нашли мы хорошего парня, такой
приличный парень, в кассу лазить не будет, не то что эти подонки". Ну,
поехал я, закупил кур, сколько надо закупил. Марта из курицы что хочешь
a$%+ %b - волшебница. "Полковнику Сандерсу" до нее далеко. Поехал и купил
два десятка кур на выходные. Что надо получались выходные, куриный день, все
блюда из кур. Два десятка, поехал и купил. Ну, думаю, теперь переманим всех
клиентов у "Полковника Сандерса". За удачные выходные 200 долларов чистой
прибыли набирается. Парень этот их даже ощипывал и разделывал вместе с нами,
это сверх своей работы. У нас-то с Мартой ждетей нет. Ладно, разделала Марта
этих кур, сколько было, всех разделала... Девятнадцать блюд приготовили,
курица из ушей полезет. А малого поставили остальное готовить - бутерброды с
котлетами, бифштексы и прочее. Куры уже на огне. Какие были выходные! Вечер
пятницы, суббота и воскресенье. Приятный малый, и от работы не бегает.
Хороший помощник. Все шутил. Он меня называл "полковник Сандерс", а я его -
сын. Полковник Сандерс и сын - прямо фирма. В субботу вечером закрылись,
устали, но радуемся. Съели этих кур подчистую. Народу набилось - даже
очередь стояла, никогда такого не видал. Закрыл я двери, вытащил бутылку
виски получше, сидим веселимся, хоть и устали, выпиваем. Парень посуду
помыл, подмел пол. Говорит: "Ну что, полковник Сандерс, во сколько мне
завтра заступать?" Улыбается. Я говорю - в 6.30. Он кепку надел и ушел. "Ну
до чего замечательный парень!" - говорю и к кассе иду, подсчитать выручку. А
там - НИЧЕГО! Правду говорю - в ней НИЧЕГО! И коробка из-под сигар - там еще
за два дня выручка, - так он и коробку отыскал. Такой пр
иличный малый... не пойму... говорил же ему, оставайся сколько
захочешь, так и сказал... Два десятка... Марта знает толк в курах... А
парень этот, потрох куриный, все деньги прихватил...
Потом он закричал. Я не раз слыхал, как кричат люди, но я никогда не
слышал, чтобы кричали так. Он натянул ремни и стал кричать. Казалось, что
ремни вот-вот лопнут. Кровать грохотала, стены гудели от крика. Он обезумел
от боли. Это не был короткий крик. Это был долгий крик, он длился и длился.
Потом он замолк. Мы, восемь или дестяь больных американцев, лежали и
наслаждались тишиной.
Потом он опять заговорил.
- Такой приятный парень, сразу мне понравился. Говорю, оставайся
сколько захочешь. И все шутил смешно. Хороший помощник. Я поехал, закупил
двадцать кур. Двадцать кур. За хорошие выодные можно целых две сотни
заработать. Приготовили двадцать кур. Меня полковником Сандерсом называл...
Я свесился с кровати; меня снова вырвало кровью.
На другой день появилась сестра и помогла мне перебраться на каталку.
Меня по-прежнему рвало кровью, и я очень ослаб. Она закатила меня в лифт.
Техник встал позади своего аппарата. Они уперлись чем-то острым мне в
живот и велели стоять. Я был очень слаб.
- Я ослаб, я не могу стоять.
- Стойте прямо, - сказал техник.
- Боюсь, что не смогу, - скзаал я.
- Не шевелитесь.
Я почувствовал, что медленно заваливаюсь назад.
- Я падаю.
- Не надо падать, - сказал он.
- Не шевелитесь, - сказал сестра.
Я упал навзничь. Я был как резиновый. Даже не ощутил удара. Мне
казалось, что я очень легкий. Вероятно, я и был легкий.
- Какого черта! - сказал техник.
Сестра помогла мне подняться. Она поставила меня у машины; в живот мне
уткнулось острие.
- Не могу стоять, - сказал я. - Кажется, я умираю. Не могу стоять.
Простите, не могу стоять.
И почувствовал, что падаю. Я упал навзничь.
- Простите, - сказал я.
- Уберите его отсюда, - сказал техник.
Сестра помогла мне встать и уложила на каталку. Певчая сестра: она
везла меня к лифту и напевала.
Из подвала меня перевели в большую палату, очень большую. Там умирали
человек сорок. Провода от звонков были обрезаны, и толстые деревянные двери,
с обеих сторон обшитые железом, скрывали нас от медсестер и врачей. На
кровати подняли бортики, а меня попросили пользоваться судном; но судно мне
не понравилось, особенно блевать в него кровью, и тем более срать в него.
Того, кто изобретет удобное судно, врачи и сестры будут проклинать до
скончания века и после.
Мне все вермя хотелось облегчиться, но не получалось. Оно и понятно,
,-% давали только молоко, а в желудке была прореха, и до очка ничего не
доходило. Одна сестра предлагала мне жесткий ростбиф с полусырой морковью и
картофельным полупюре, но я отказался. Я понял, что им надо освободить
койку. Но как бы там ни было, а срать все равно хотелось. Странно. Я лежал
там уже вторую или третью ночь и совсем ослаб. Я кое-как опустил один борт и
слез с крвати. Добрался до сортира, сел. Я тужился, сидел там и тужился.
Потом встал. Ничего. Только легкий бурунчик крови. Тут в голове пошла
карусель, я оперся о стену рукой и выблевал еще порцию крви. Я спустил воду
и вышел. На полдороге к кровати меня вырвало снова. Я упал, и вырвало еще. Я
не думал, что в людях столько крови. Еще раз вырвало.
- Ты, паразит, - заорал со своей кровати какой-то старик, - утихни, дай
поспать.
- Извини, друг, - сказал я и потерял сознание.
Сестра была недовольна.
- Поганец, - сказала она, - говорила же тебе не вылезать из кровати.
Устроили мне ночку, недоумки е...ные!
- Сиповка, - сообщил я ей, - тебе бы в тихуанском боделе работать.
Она подняла мою голову за волосы и отвесила мне тяжелую пощечину
справа, затем слева.
- Извинись! - сказала она. - Извинись!
- Ты Флоренс Найтингейл, - сказал я, - я тебя люблю.
Она отпустила мою голову и вышла из комнаты. В этой даме были истовый
дух и огонь; это мне нравилось. Я повернулся, попал в собственную кровь и
намочил халат. Будет знать.
Флоренс Найтингейл вернулась с другой садисткой, они посадили меня на
стули и повезли его к моей кровати через всю комнату.
- Сколько от вас, чертей, шума! - сказал старик. Он был прав.
Меня положили обратно на кровать, и Флоренс запахнула борт.
- Стервец, - сказал она, - лежи тихо, а не то изуродую.
- Отсоси, - сказал я, - отсоси и ступай.
Она нагнулась и посмотрела мне в лицо. У меня очень трагическое лицо.
Некоторых женщин оно привлекает. Ее большие страстные глаза смотрели в мои.
Я отодвинул простыню и задрал халат. Она плюнула мне в лицо, потом ушла...
Потом появилась старшая сестра.
- Мистер Буковски, - сказал она, - мы не можем перелить вам кровь. У
вас пустой кредит в банке крови.
Она улыбнулась. Ее слова означали, что мне дадут умереть.
- Ладно, - сказал я.
- Хотите повидать священника?
- Для чего?
- В вашей карте написано, что вы католик.
- Это для простоты.
- То есть?
- Когда-то был католиком. Напишешь "неверующий" - начнут приставать с
вопросами.
- По нашим данным, вы католик, мистер Буковски.
- Послушайте, мне тяжело говорить. Я умираю. Хорошо, хорошо, я католик,
пусть будет по-вашему.
- Мы не можем перелить вам кровь, мистер Буковски.
- Вот что, мой отец служит в этом округе. Кажется, у них есть банк
крови. Лос-анджелесский окружной музей. Мистер Генри Буковски. Терпеть меня
не может.
- Мы постараемся выяснить.
Я лежал наверху, а внизу они занимались моими документами. Врач не
приходил, пока на четвертый день они не выяснили, что отец, который меня не
переносит, хороший работящий человек, у которого умирает сын, бездельник и
пьяница, и что хороший человек был донором; тут они повесили бутылку и стали
ее в меня вливать. Шесть литров крови и шесть литров глюкозы, без перерыва.
Сестра уже не знала, куда воткнуть иглу.
Один раз я проснулся, а надо мной стоял священник.
- Отец, - сказал я, - уйдите, пожалуйста. Я и без этого умру.
- Ты гонишь меня, сын мой?
- Да, отец.
- Ты отрекся от веры?
- Да, я отрекся от веры.
- Однажды католик - навеки католик, сын мой.
- Это вздор, отец.
Старик сосед сказал:
- Отец, отец, я хочу поговорить с вами. Поговорите со мной.
Священник отправился к нему. Я дожидался смерти. Но вы отлично знаете,
что я тогда не умер, а то бы вы этого сейчас не читали...
Меня перевели в комнату, где был один черный и один белый. Белому
каждый день приносили розы. Он выращивал розы и продавал их цветочным
магазинам. Непосредственно в эти дни он не выращивал роз. У черного что-то
лопнуло внутри - как у меня. У белого было больное сердце, совсем больное
сердце. Мы лежали, а белый говорил про разведение роз, и про высадку роз, и
как бы ему хотелось сигарету, и как, ох елки, ему плохо без сигарет. Меня
перестало рвать кровью. Теперь я только срал кровью. Кажется, я
выкарабкивался. В меня как раз ушло пол-литра крови, и они вытащили иглу.
- Притащу тебе покурить, Гарри.
- Вот спасибо, Хэнк.
Я слез с кровати.
- Дай денег.
Гарри дал мне мелочь.
- Он помрет, если закурит, - сказал Чарли. Чарли был черный.
- Да брось, Чарли, от пары сигарет еще никому не было вреда.
Я вышел из комнаты и двинулся по коридору. В вестибюле столя автомат с
сигаретами. Я купил пачку и отправился обратно. Потом Чарли, Гарри и я
лежали и курили сигареты. Это было с утра. Около полудня зашел врач и
наставил на Гарри машину. Машина отплевалась, пернули и зарычала.
- Курили, так? - спросил у Гарри варч.
- Да нет, доктор, честное слово, нет.
- Кто из вас купил ему сигареты?
Чарли смотрел в потолок. Я смотрел в потолок.
- Еще сигареты, и вы умрете, - сказал врач.
Потом он забрал свою машину и ушел. Как только он вышел, я достал пачку
из-под подушки.
- Дай затянуться, - сказал Гарри.
- А что доктор сказал, слышал? - спросил Чарли.
- Да, - сказал я, выпуская тучу синего дыма, - что доктор скзаал,
слышал? "Еще сигарета, и вы умрете".
- Лучше умереть счастливым, чем жить несчастным, - сказал Гарри.
- Не хочу быть причастен к твоей смерти, Гарри, - сказал я, - передаю
сигареты Чарли, а он, если захочет, тебя угостит.
Я протянул сигареты Чарли, лежавшему между нами.
- Ну-ка, Чарли, давай сюда, - сказал Гарри.
Чарли вернул сигареты мне.
- Слушай, Хэнк, дай покурить.
- Нет, Гарри.
- Умоляю, друг, сделай одолжение, один разок, всего разок.
- О черт! - сказал я.
Я бросил ему всю пачку. Дрожащими пальцами он вытащил одну штуку.
- Спичек нет. Есть у кого-нибудь спички?
- О черт! - сказал я.
Я бросил ему спички...
Вошли и заправили в меня еще бутылку. Минут через десять появился отец.
С ним была Вики, пьяная настолько, что едва держалась на ногах.
- Малыш! - сказала она. - Мой малыш!
Она налетела на кровать.
Я поглядел на отца.
- Кретин, - сказал я, - зачем ты сюда ее притащил, она же пьяная.
- Не желаешь меня видеть, так? Так, малыш?
- Я предостерегал тебя от связей с подобными женщинами.
- Да у нее нет ни гроша. Ты что же, паскуда, купил ей виски, напоил ее
и притащил сюда?
- Я говорил тебе, Генри, что она тебе не пара. Я говорил тебе, что это
дурная женщина.
- Разлюбил меня, малыш?
- Забирай ее отсюда... ЖИВО! - велел я старику.
- Нет, я хочу, чтобы ты видел, с кем ты связался.
- Я знаю, с кем я связался. Забирай ее отсюда, а не то, Бог свидетель,
сейчас вытащу эту иглу и расквашу тебе рыло!
Старик увел ее. Я повалился на подушку.
- А личико ничего, - сказал Гарри.
- Ну да, - сказал я, - ну да.
Я перестал срать кровью и получил перечень вещенй, которые разрешалось
есть. Мне сказали, что первая же рюмка отправит меня на тот свет. Еще мне
объяснили, что надо делать операцию, а не то я умру. У нас вышел жуткий спор
с врачихой-японкой насчет операции и смерти. Я сказал: "Никаких операций", и
она удалилась, гневно тряся задом. Когда я выписывался, Гарри был еще жив и
все нянчился со своими сигаретами.
Я шел по солнечной стороне - хотел проверить, как это будет. Было
ничего. Мимо ехали машины. Тротуар был как тротуар. Я поразмышлял, сесть ли
мне на городской автобус или позвонить кому-нибудь, чтобы меня забрали.
Зашел позвонить в бар. Но сперва сел и покурил.
Подошел бармен, и я заказал бутылку пива.
- Как дела? - спросил он.
- Нормально, - сказал я. Он отошел. Я налил пиво в стакан,
порассматривал его, потом выпил половину. Кто-то кинул монету в автомат, и
сделалась музыка. Жизнь показалась чуть лучше. Я докончил стакан, налил
другой и подулмал, стоит ли у меня теперь. Оглядел бар - женщин не было.
Тогда я сделал другую неплохую вещь - взял стакан и выпил.

SmoK1e
მინდა რომ ეს წერილი ამ თემაში დავდო . იმედია არ მიწყენთ smile.gif

ჯეკ კერუაკის წერილი ტიმოტი ლირის

Дорогой Тим (учитель)

Написал тебе глупое пьяное письмо - имею в виду открытку, адресованную гарвардскому факультету психологии, - которую ты, наверно, получил. Но Аллен напомнил, что ты хотел записать мою реакцию на экстракт Священного Гриба. Почему бы мне самому не сделать этого - в форме письма, здесь и сейчас, без предварительных раздумий, а ты потом уже выберешь, что тебе нужно для статьи и исследований. (Аллен еще предложил, чтобы я послал тебе заметки о мескалине, но у меня остался только один экземпляр, потом я напечатаю для тебя, но в любом случае, мескалин - это не то же самое, что грибы, как ты знаешь).

Ты говорил, что Монтесума из-за грибного наркотического дурмана не сумел противостоять Кортесу, но я не думаю, что дело было именно в этом, поскольку я, попробовав гриб, чувствовал себя более готовым к самозащите, чем обычно (по причине обета доброжелательности в духе буддизма, сознательно данного мной несколько лет назад под влиянием мудрых наставлений юного посвященного, умершего в 1926). В сущности, из-за грибов я был достаточно сильным и рассерженным - в готовности атеистов бороться с христианством (т.н. коммунизм (см.выше), т.н. капитализм (см. выше), так говорится в документе, но это действительно атеизм (см. выше) гностицизм. (верно?)

Главным образом, я ощущал себя этаким Каном, летящим на волшебном ковре со своими заместителями и богами... древние чувства причастности храмам - похоже на ощущение, словно я, пьяный, плыву на барже, нагруженной цветами и певцами, по садам Хочимилько... старая мечта человека о Золотом Веке, очень мило. Но этот наркотик, называемый грибом, провоцирует галлюцинации (Аманита?) Неприятное физиологическое проявление (для меня) - онемение коленных и локтевых суставов, набрякшие веки, поверхностное дыхание или, скорее, беспокойство о его наличии вообще. Однако, никакой пульсации сердца, как при приеме мескалина. Донлин слишком часто просил еще (они говорят, что это такая неприятная привычка или, короче говоря, он просто "свинья"). Но одним из приятных последствий воздействия этого наркотика - или как там его называют - было то, что я соглашался со всеми его требованиями. В этом смысле - промывка мозгов, скрытая в стратегических ракетах. Думаю, мы съели слишком много. Но ничего плохого пока не случилось.

Я пришел домой и впервые серьезно поговорил с матерью - 3 дня и 3 ночи ( не беспрерывно), но мы говорили обо всем и уже перешли к беседе о ежедневных обязанностях, умывании, сне, еде, уборке двора и дома и в подходящее время снова вернулись к разговору. Это было великолепно. Я осознал, что люблю ее больше, чем предполагал. Воздействие гриба продолжалось до среды, 18 января (запомни, первые кусочки я прожевал вечером в пятницу, 13. Я поддержал это состояние, выпив на скалах портвейна Христианские Братья. В пятницу, 20 (в день Инаугурации) оно снова неожиданно возобновилось - из-за портвейна, но с грибным уклоном, и это был поворотный день, трепотня в барах, книжных магазинах, домах вокруг северного порта (чего я никогда не делаю).

Сообщение мое, видно, бесконечно. Но здесь, помнишь, что мы говорили? "Что? Что ты сказал?" (бормотание повторяется, бормотание мучительной важности). И "Кто ты?" "Ты уверен?" "Меня здесь нет". --- "Что ты здесь делаешь?"--- "Где мы?"--- "Что продолжается?"--- "Я что, умру?"--- "Нет".--- "Я не вижу тебя, ты дух".--- "Ты Святой Дух"---"гулять по воде не научишься за один день"---"Мы тут лежим вокруг и ничего не делаем" --- "Даже если бы я знал, как сломать тебе ногу (используют дзенский коан о Базо), - " если бы я знал, как сломать тебе ногу, я бы не сделал этого? --- кроме того, у тебя нет ноги. Кто сказал, что у тебя есть нога? Ты? А кто ты? Неужели я тебя вижу? Тебя здесь нет! Я ничего не вижу! Я тебя ненавижу! Почему? Потому что люблю!" "Я тебя все равно люблю." Мы были в высшей точке наблюдения за картиной существования (помнишь?)

Благодаря остаткам галлюцинаций Священного Гриба я проснулся на следующее утро (вторник, 19), чувствуя, что все окружающие доверчиво спят, потому что знают, что я Господин Небесного Доверия.

Все казались невинными. Ладкадио получил титул Святейшего Патриарха Святой Руси. Донлин - Параклета, которым ты размахивал над моей головой, демонстрируя поразительное шоу физической силы (помнишь?). Это было сатори. Полное физического ясновидения (но ты должен помнить, что это даже не половина того умиротворяющего экстаза простого транса самадхи, как я описывал). Потом я прокричал из окна трем пуэрториканским мальчишкам, гулявшим по снегу: "Avante Con Dios!" Я не имел представления, откуда появилось слово "avante", Аллен сказал, что это значит "вперед с". Ясновидение. Я видел тебя, Лири, как Отца Иезуита. Донлин назвал тебя Доктор Лири. Аллен виделся мне как Сарипутра (индийский святой). Моя старая идея о святом Петре (о Петре Орловском) укрепила позиции. Его сестра Мария представлялась мне как святая Катерина. Боб Кауфман как индийский гуру. Вокруг нас я видел Коммунистов (особенно Бена Розенблута, но и других). Жемчужина стала Лотосом неописуемой красоты - сидящая жена Будды Бхиккушини. Когда кто-то упомянул людей, поражающих электрическими разрядами, я сказал :"Упрочивающаяся Суета". Божественные движения в моей голове, как когда я пошел помочиться и сказал, что иду в туалет :"Это все твои ошибки!" и не мог отойти от группы, чувствуя, что она все еще рядом со мной (в туалете). Наконец сказал матери: "C"est la Sainte Esprit" и она согласилась. Мое прежнее убеждение, что ничего беспрестанно не происходит, только получило лишнее подтверждение. Я чувствовал себя глупым агнелом (ангелом), но теперь-то я знаю, что я всего-навсего ворчун, бредущий тем же путем, что и прежде. Многие люди говорили: " Какая вы интересная личность!" и это была правда. Наконец я сказал: "Я думаю, что нагажу из окна" в отчаянии, невозможно было продолжать в таком состоянии возбуждения и экстаза. Шутки были Священными Шутками Небес.

Дублинский подлец, Боб Донлин, преднамеренно явился сюда, чтобы продолжали существовать старые добрые ирландские шутки, в противном случае мы были бы слишком серьезны. Да, еще кое-что: временная привычка, но не исчезновение симптомов. Способность к воспроизводству имен и всего заученного так фантастически усиливается, что мы можем воспитать на этом материале величайших ученых мира. (Между прочим, не принимал ли его Ледерер, заикающийся гарвардский гений?) (Он затрудняется с методом, что и есть самое зловещее). Священный Гриб не приносит вреда, если принимать его в умеренных количествах, наоборот, от него немало пользы. (Например, я вспомнил исторические детали, которые совершенно забыл еще до грибов - и имена, имена, миллионы имен и категорий и все в порядке.

Играешь иногда в футбол?

Джек
SmoK1e
აუ ოქროს არქივი შემომეხსნა ხო ეხლა მე ? biggrin.gif
tamplieri
ისადა blink.gif ......... ვინმე თუ კითხულობს აქ დადებულ მასალებს? smile.gif
anuchi
tamplieri

კი smile.gif
tamplieri
ციტატა(anuchi @ Feb 3 2010, 04:56 PM) *
tamplieri

კი smile.gif


თვითგვემას ეწევი? big_Grin.gif
SmoK1e
აუ ვინმე დამეხმარეთ რა ... თქვენც დადეთ რამე ... ტამპლიერო მე სულ ვკითხულობ ასე დაშეარებულ მასალებს და გპირდები თუ რამეს დადებ წავიკითხავ smile.gif
SmoK1e
Roll the Dice
by Charles Bukowski

if you’re going to try, go all the
way.
otherwise, don’t even start.

if you’re going to try, go all the
way. this could mean losing girlfriends,
wives, relatives, jobs and
maybe your mind.

go all the way.
it could mean not eating for 3 or
4 days.
it could mean freezing on a
park bench.
it could mean jail,
it could mean derision,
mockery,
isolation.
isolation is the gift,
all the others are a test of your
endurance, of
how much you really want to
do it.
and you’ll do it
despite rejection and the
worst odds
and it will be better than
anything else
you can imagine.

if you’re going to try,
go all the way.
there is no other feeling like
that.
you will be alone with the
gods
and the nights will flame with
fire.

do it, do it, do it.
do it.

all the way
all the way.
you will ride life straight to
perfect laughter,
it’s the only good fight
there is.

ბუკოვსკის ამ ლექსს კითხულობს ბონო >>> http://www.youtube.com/watch?v=v0e9qqF5Yhs...feature=related
SmoK1e
the laughing heart - charles bukowski

your life is your life
don’t let it be clubbed into dank submission.
be on the watch.
there are ways out.
there is a light somewhere.
it may not be much light but
it beats the darkness.
be on the watch.
the gods will offer you chances.
know them.take them.
you can’t beat death but
you can beat death in life, sometimes.
and the more often you learn to do it,
the more light there will be.
your life is your life.
know it while you have it.
you are marvelous
the gods wait to delight
in you.
N!ncho
რაღაც არა მგონია ვინმემ ამ ლექსის ორიგინალში წაკითხვა მოახერხოს, მაგრამ რას ვიზამ ... თემა მოითხოვს smile.gif
ნაწყვეტი-სპარსელი პოეტის - ჯალალ ედ-დინ რუმის ლექსიდან

Jalal ad-Din Muhammad Rumi
ჯალალ ედ-დინ რუმი
[1207-1273]



“ I died as a mineral and became a plant,
I died as plant and rose to animal,
I died as animal and I was Man.
Why should I fear? When was I less by dying?
Yet once more I shall die as Man, to soar
With angels bless'd; but even from angelhood
I must pass on: all except God doth perish.
When I have sacrificed my angel-soul,
I shall become what no mind e'er conceived.
Oh, let me not exist! for Non-existence
Proclaims in organ tones,
To Him we shall return.


از جمادی مُردم و نامی شدم — وز نما مُردم به‌حیوان سرزدم

مُردم از حیوانی و آدم شدم — پس چه ترسم؟ کی ز مردن کم شدم؟

حمله دیگر بمیرم از بشر — تا برآرم از ملائک بال و پر

وز ملک هم بایدم جستن ز جو — کل شیء هالک الا وجهه

بار دیگر از ملک پران شوم — آنچه اندر وهم ناید آن شوم

پس عدم گردم عدم چو ارغنون — گویدم کانا الیه راجعون



P.s. თუ ჭკვიანად იქნებით ამ ლექსის სრულ და ქართულ ვერსიასაც დავპოსტავ ლიტერატურის თემაში tongue.gif

ginger
Герберт Уэллс
ДВЕРЬ В СТЕНЕ

1

Месяца три назад, как то вечером, в очень располагающей к интимности обстановке, Лионель Уоллес рассказал мне историю про «дверь в стене». Слушая его, я ничуть не сомневался в правдивости его рассказа.
Он говорил так искренне и просто, с такой подкупающей убежденностью, что трудно было ему не поверить. Но утром у себя дома я проснулся совсем в другом настроении. Лежа в постели и перебирая в памяти подробности рассказа Уоллеса, я уже не испытывал обаяния его неторопливого, проникновенного голоса, когда за обеденным столом мы сидели с глазу на глаз, под мягким светом затененной абажуром лампы, а комната вокруг нас тонула в призрачном полумраке и перед нами на белоснежной скатерти стояли тарелочки с десертом, сверкало серебро и разноцветные вина в бокалах, и этот яркий, уютный мирок был так далек от повседневности. Но сейчас, в домашней обстановке, история эта показалась мне совершенно невероятной.
— Он мистифицировал меня! — воскликнул я. — Ну и ловко это у него получалось! От кого другого, а уж от него я никак этого не ожидал.
Потом, сидя в постели и попивая свой утренний чай, я поймал себя на том, что стараюсь доискаться, почему эта столь неправдоподобная история вызвала у меня такое волнующее ощущение живой действительности; мне приходило в голову, что в своем образном рассказе он пытался как то передать, воспроизвести, восстановить (я не нахожу нужного слова) те свои переживания, о которых иначе невозможно было бы поведать.
Впрочем, сейчас я уже не нуждаюсь в такого рода объяснениях. Со всеми сомнениями уже давно покончено. Сейчас я верю, как верил, слушая рассказ Уоллеса, что он всеми силами стремился приоткрыть мне некую тайну. Но видел ли он на самом деле, или же это ему просто казалось, обладал ли он каким то редкостным драгоценным даром или же был во власти игры воображения, не берусь судить. Даже обстоятельства его смерти не пролили свет на этот вопрос, который так и остался неразрешенным. Пусть судит сам читатель!
Теперь я уже не помню, что вызвало на откровенность этого столь замкнутого человека — случайное ли мое замечание или упрек. Должно быть, я обвинил его в том, что он проявил какую то расхлябанность, даже апатию, и не поддержал одно серьезное общественное движение, обманув мои надежды. Тут у него вдруг вырвалось:
— У меня мысли заняты совсем другим… Должен признаться, — продолжал он, немного помолчав, — я был не на высоте… Но дело в том… Тут, видишь ли, не замешаны ни духи, ни привидения… но, как это ни странно, Редмонд, я словно околдован. Меня что то преследует, омрачает мою жизнь, пробуждает какое то неясное томление.
Он остановился, поддавшись той застенчивости, какая нередко овладевает нами, англичанами, когда приходятся говорить о чем нибудь трогательном, печальном или прекрасном.
— Ты ведь прошел весь курс в Сент Ателстенском колледже? — внезапно спросил он совсем некстати, как мне показалось в тот момент. — Так вот… — И он снова умолк. Затем, сперва неуверенно, то и дело запинаясь, потом все более плавно и непринужденно, стал рассказывать о том, что составляло тайну его жизни: то было неотвязное воспоминание о неземной красоте и блаженстве, пробуждавшее в его сердце ненасытное томление, отчего все земные дела и развлечения светской жизни казалась ему глупыми, скучными и пустыми.
Теперь, когда я обладаю ключом к этой загадке, мне кажется, что все было написано на его лице. У меня сохранилась его фотография, на которой очень ярко запечатлелось это выражение какой то странной отрешенности. Мне вспоминается, что однажды сказала о нем женщина, горячо его любившая. «Внезапно — заметила она, — он теряет всякий интерес к окружающему. Он забывает о вас. Вы для него не существуете, хотя вы рядом с ним…»
Однако Уоллес далеко не всегда терял интерес к окружающему, и, когда его внимание на чем нибудь останавливалось, он добивался исключительных успехов. И в самом деле, его карьера представляла собой цепь блестящих удач. Он уже давно опередил меня, занимал гораздо более высокое положение и играл в обществе такую роль, о какой я не мог и мечтать.
Ему не было еще и сорока лет, и поговаривают, что будь он жив, то получил бы ответственный пост и почти наверняка вошел бы в состав нового кабинета. В школе он всегда без малейшего усилия шел впереди меня, это получалось как то само собой.
Почти все школьные годы мы провели вместе в Сент Ателстенском колледже в Восточном Кенсингтоне. Он поступил в колледж с теми же знаниями, что и я, а окончил его, значительно опередив меня, вызывая удивление своей блестящей эрудицией и талантливыми выступлениями, хотя я и сам, кажется, учился недурно. В школе я впервые услыхал об этой «двери в стене», о которой вторично мне довелось услышать всего за месяц до смерти Уоллеса.
Теперь я совершенно уверен, что, во всяком случае для него, эта «дверь в стене» была настоящей дверью в реальной стене и вела к вечным реальным ценностям.
Это вошло в его жизнь очень рано, когда он был еще ребенком пяти шести лет.
Я помню, как он, очень серьезно и неторопливо размышляя вслух, приоткрыл мне свою тайну и, казалось, старался точно установить, когда именно это с ним произошло.
— Я увидел перед собой, — говорил он, — ползучий дикий виноград, ярко освещенный полуденным солнцем, темно красный на фоне белой стены… Я внезапно его заметил, хотя и не помню, как это случилось… На чистом тротуаре, перед зеленой дверью лежали листья конского каштана. Понимаешь, желтые с зелеными прожилками, а не коричневые и не грязные: очевидно, они только что упали с дерева. Вероятно, это был октябрь. Я каждый год любуюсь как падают листья конского каштана, и хорошо знаю, когда это бывает… Если не ошибаюсь, мне было в то время пять лет и четыре месяца.
По словам Уоллеса, он был не по годам развитым ребенком: говорить научился необычайно рано, отличался рассудительностью и был, по мнению окружающих, «совсем как взрослый», поэтому пользовался такой свободой, какую большинство детей едва ли получает в возрасте семи восьми лет. Мать Уоллеса умерла, когда ему было всего два года, и он остался под менее бдительным и не слитком строгим надзором гувернантки. Его отец — суровый, поглощенный своими делами адвокат — уделял сыну мало внимания, но возлагал на него большие надежды. Мне думается, что, несмотря на всю его одаренность, жизнь казалась мальчику серой и скучной. И вот однажды он отправился побродить.
Уоллес совсем забыл, как ему удалось улизнуть из дома и по каким улицам Восточного Кенсингтона он проходил. Все это безнадежно стерлось у него из памяти. Но белая стена и зеленая дверь вставали перед ним совершенно отчетливо.
Он ясно помнил, что при первом же взгляде на эту дверь испытал необъяснимое волнение, его влекло к ней, неудержимо захотелось открыть и войти.
Вместе с тем он смутно чувствовал, что с его стороны будет неразумно, а может быть, даже и дурно, если он поддастся этому влечению. Уоллес утверждал, что, как ни удивительно, он знал с самого начала, если только память его не обманывает, что дверь не заперта и он может, когда захочет, в нее войти.
Я так и вижу маленького мальчика, который стоит перед дверью в стене, то порываясь войти, то отходя в сторону.
Каким то совершенно непостижимым образом он знал, что отец очень рассердится, если он войдет в эту дверь.
Уоллес со всеми подробностями рассказал, какие он пережил колебания. Он прошел мимо двери, потом засунул руки в карманы, по мальчишески засвистел, с независимым видом зашагал вдоль стены и свернул за угол. Там он увидел несколько драных, грязных лавчонок, и особенно запомнились ему мастерские водопроводчика и обойщика; кругом валялись в беспорядке пыльные глиняные трубы, листы свинца, круглые краны, образчики обоев и жестянки с эмалевой краской.
Он стоял, делая вид, что рассматривает эти предметы, на самом же деле трепетно стремился к зеленой двери.
Внезапно его охватило необъяснимое волнение. Боясь, как бы на него снова не напали колебания, он решительно побежал, протянув руку, толкнул зеленую дверь, вошел в нее, и она захлопнулась за ним. Таким образом, в один миг он очутился в саду, и видение этого сада потом преследовало его всю жизнь.
Уоллесу было очень трудно передать свои впечатления от этого сада.
— В самом воздухе было что то пьянящее, что давало ощущение легкости, довольства и счастья. Все кругом блистало чистыми, чудесными, нежно светящимися красками. Очутившись в саду, испытываешь острую радость, какая бывает у человека только в редкие минуты, когда он молод, весел и счастлив в этом мире. Там все было прекрасно…
Уоллес задумался, потом продолжал свой рассказ.
— Видишь ли, — сказал он нерешительным тоном, как человек, сбитый с толку чем то совершенно необычным. — Там были две большие пантеры… Да, пятнистые пантеры. И, представь себе, я их не испугался. На длинной широкой дорожке, окаймленной с обеих сторон мрамором и обсаженной цветами, эти два огромных бархатистых зверя играли мячом. Одна из пантер не без любопытства поглядела на меня и направилась ко мне: подошла, ласково, потерлась своим мягким круглым ухом о мою протянутую вперед ручонку и замурлыкала. Говорю тебе, то был зачарованный сад. Я это знаю… А его размеры? О, он далеко простирался во все стороны, и, казалось, ему нет конца. Помнится, вдалеке виднелись холмы. Бог знает, куда вдруг провалился Восточный Кенсингтон. И у меня было такое чувство, словно я вернулся на родину.
Знаешь, в тот самый миг, когда дверь захлопнулась за мной, я позабыл и дорогу, усыпанную опавшими листьями каштана, с ее экипажами и фургонами, забыл о дисциплине, властно призывавшей меня домой; забыл обо всех своих колебаниях и страхах, забыл всякую осторожность; забыл и о повседневной жизни. В одно мгновение я очутился в другом мире, превратившись в очень веселого, безмерно счастливого ребенка. Это был совсем иной мир, озаренный теплым, мягким, ласковым светом; тихая ясная радость была разлита в воздухе, а в небесной синеве плыли легкие, пронизанные солнцем облака. Длинная широкая дорожка, по обеим сторонам которой росли великолепные, никем не охраняемые цветы, бежала передо мной и манила идти все дальше, рядом со мной шли две большие пантеры. Я бесстрашно погрузил свои маленькие руки в их пушистую шерсть, гладил их круглые уши, щекотал чувствительное местечко за ушами и забавлялся с ними. Казалось, они приветствовали мое возвращение на родину. Все время мною владело радостное чувство, что я наконец вернулся домой. И когда на дорожке появилась высокая прекрасная девушка, с улыбкой пошла ко мне навстречу и сказала: «Вот и ты!» — потом подняла меня, расцеловала, опустила на землю и повела за руку, — это не вызвало во мне ни малейшего удивления, но лишь чудесное сознание, что иначе и не могло быть, напоминая о чем то счастливом, что странным образом выпало из памяти. Я помню широкие красные ступени, видневшиеся между стеблями дельфиниума; мы поднялись по ним на убегавшую вдаль аллею, по сторонам которой росли старые престарые тенистые деревья. Вдоль этой аллеи, среди красноватых, изборожденных трещинами стволов, высились мраморные памятники и статуи, а вокруг бродили ручные, очень ласковые белые голуби.
Поглядывая вниз, моя спутница осторожно вела меня по этой прохладной аллее. Мне запомнились милые черты ее нежного, доброго лица с тонко очерченным подбородком. Тихим, задушевным голосом она задавала мне вопросы и рассказывала что то, без сомнения, очень приятное, но что именно, я начисто забыл… Внезапно обезьянка капуцин, удивительно чистенькая, с красновато бурой шерсткой и добрыми карими глазами, спустилась к нам с дерева и побежала рядом со мною, поглядывая на меня и скаля зубы, потом прыгнула мне на плечо. Так мы оба, веселые и довольные, продолжали свой путь.
Он умолк.
— Продолжай, — сказал я.
— Мне вспоминаются всякие мелочи. Мы прошли мимо старика, сидевшего в тени лавров и погруженного в размышления. Миновали рощу, где порхали стаи резвых попугаев. Прошли вдоль широкой тенистой колоннады к просторному прохладному дворцу, где было множество великолепных фонтанов и самых замечательных вещей все, о чем только можно мечтать. Там я заметил много людей — некоторых я помню очень ясно, Других смутно, но все они были прекрасны и ласковы. И каким то непостижимым образом я сразу почувствовал, что я им дорог и они рады меня видеть. Их движения, прикосновения рук, приветливый, сияющий любовью взгляд — все наполняло меня неизъяснимым восторгом. Вот так то…
Он на секунду задумался.
— Я встретил там товарищей своих детских игр. Для меня, одинокого ребенка, это было большой радостью. Они затевали чудесные игры на поросшей зеленой травой площадке, где стояли солнечные часы, обрамленные цветами. И во время игр мы горячо привязаллсь друг к другу.
Но, как это ни странно, тут в моей памяти провал. Я не помню игр, в какие мы играли. Никогда не мог вспомнить. Впоследствии, еще в детские годы, я целыми часами, порой обливаясь слезами, ломал голову, стараясь припомнить, в чем же состояло это счастье. Мне хотелось снова у себя в детской возобновить эти игры. Но куда там!.. Все, что я мог воскресить в памяти — это ощущение счастья и облик двух дорогих товарищей, игравших со мной.
Потом появилась строгая темноволосая женщина с бледным серьезным лицом и мечтательными глазами, с книгой в руках, в длинном одеянии бледно пурпурного цвета, падавшем мягкими складками. Она поманила меня и увела с собой на галерею над залом. Товарищи по играм нехотя отпустили меня, тут же прекратили игру и стояли, глядя, как меня уводят. «Возвращайся к нам! — вслед кричали они. — Возвращайся скорей!»
Я заглянул в лицо женщине, но она не обращала на их крики ни малейшего внимания. Ее кроткое лицо было серьезно. Мы подошли к скамье на галерее. Я стал рядом с ней, собираясь заглянуть в книгу, которую она открыла у себя на коленях. Страницы распахнулись. Она указывала мне, и я в изумлении смотрел: на оживших страницах книги я увидел самого себя. Это была повесть обо мне; в ней было все, что случилось со мной со дня моего рождения.
Я дивился, потому что страницы книги не были картинками, ты понимаешь, а реальной жизнью.
Уоллес многозначительно помолчал и поглядел на меня с сомнением.
— Продолжай, — сказал я, — мне понятно.
— Это была самая настоящая жизнь, да, поверь, это было так: люди двигались, события шли своим чередом. Вот моя дорогая мать, почти позабытая мною, тут же и отец, как всегда непреклонный и суровый, наши слуги, детская, все знакомые домашние предметы. Затем входная дверь и шумные улицы, где сновали туда и сюда экипажи. Я смотрел, и изумлялся, и снова с недоумением заглядывал в лицо женщины, и переворачивал страницы книги, перескакивая с одной на другую, и не мог вдоволь насмотреться; наконец я увидел самого себя в тот момент, когда топтался в нерешительности перед зеленой дверью в белой стене. И снова я испытал душевную борьбу и страх.
— А дальше! — воскликнул я и хотел перевернуть страницу, но строгая женщина остановила меня своей спокойной рукой. — Дальше! — настаивал я, осторожно отодвигая ее руку и стараясь изо всех своих слабых сил освободиться от ее пальцев. И когда она уступила и страница перевернулась, женщина тихо, как тень, склонилась надо мной и поцеловала меня в лоб.
Но на этой странице не оказалось ни волшебного сада, ни пантер, ни девушки, что вела меня за руку, ни товарищей игр, так неохотно меня отпустивших. Я увидел длинную серую улицу в Восточном Кенсингтоне в унылый вечерний час, когда еще не зажигают фонарей. И я там был — маленькая жалкая фигурка: я горько плакал, слезы так и катились из глаз, как ни старался я сдержаться. Плакал я потому, что не мог вернуться к моим милым товарищам по играм, которые меня тогда звали: «Возвращайся к нам! Возвращайся скорей!» Там я и стоял. Это уже была не страница книги, а жестокая действительность. То волшебное место и державшая меня за руку задумчивая мать, у колен которой я стоял, внезапно исчезли, но куда?
Уоллес снова замолк и некоторое время пристально смотрел на пламя, ярко пылавшее в камине.
— О, как мучительно было возвращение! — прошептал он.
— Ну, а дальше? — сказал я, помолчав минутудругую.
— Я был маленьким, жалким созданием! И снова вернулся в этот безрадостный мир! Когда я до конца осознал, что со мною произошло, безудержное отчаяние охватило меня. До сих пор помню, какой я испытал стыд, когда рыдал на глазах у всех, помню и позорное возвращение домой.
Я вижу добродушного старого джентльмена в золотых очках, который остановился и сказал, предварительно ткнув меня зонтиком: «Бедный мальчонка, верно, ты заблудился?» Это я то, лондонский мальчик пяти с лишним лет! К тому же старик вздумал привести молодого любезного полисмена, вокруг нас собралась толпа, и меня отвели домой. Смущенный и испуганный, громко всхлипывая, я вернулся из своего зачарованного сада в отцовский дом.
Таков был, насколько я припоминаю, этот сад, видение которого преследует меня всю жизнь. Разумеется, я не в силах передать словами все обаяние этого призрачного, словно бы нереального мира, такого непохожего на привычную, обыденную жизнь, но все же… это так и было. Если это был сон, то, конечно, самый необычайный, сон среди белого дня… М да! Разумеется, за этим последовал суровый допрос, — мне пришлось отчитываться перед тетушкой, отцом, няней, гувернанткой.
Я попытался рассказать им обо всем происшедшем, но отец в первый раз в жизни побил меня за ложь. Когда же потом я вздумал поведать об этом тетке, она, в свою очередь, наказала меня за злостное упрямство. Затем мне настрого запретили об этом говорить, а другим слушать, если я вздумаю рассказывать. Даже мои книги сказок на время отняли у меня под предлогом, что у меня было слишком развито воображение. Да, это сделали! Мой отец принадлежал к старой школе… И все пережитое вновь всплыло у меня в сознании. Я шептал об этом ночью мокрой подушке и ощущал у себя на губах соленый вкус своих детских слез.
К своим обычным не очень пылким молитвам я неизменно присоединял горячую мольбу: «Боже, сделай так, чтобы я увидел во сне мой сад! О, верни меня в мой сад. Верни меня в мой сад!» Как часто мне снился этот сад во сне!
Быть может, я что нибудь прибавил в своем рассказе, возможно, кое что изменил, право, не знаю.
Это, видишь ли, попытка связать воедино отрывочные воспоминания и воскресить волнующее переживание раннего детства. Между ним и воспоминаниями моего отрочества пролегла бездна. Настало время, когда мне казалось совершенно невозможным сказать кому нибудь хоть слово об этом чудесном мимолетном видении.
— А ты когда нибудь пытался найти этот сад? — спросил я.
— Нет, — отвечал Уоллес, — не помню, чтобы в годы раннего детства я хоть раз его разыскивал. Сейчас мне кажется это странным, но, по всей вероятности, после того злополучного происшествия из боязни, как бы я снова не заблудился, за каждым моим движением зорко следили.
Я снова стал искать свой сад, только гораздо позже, когда уже познакомился с тобой. Но, думается, был и такой период, хотя это мне кажется сейчас невероятным, когда я начисто забыл о своем саде. Думается, в то время мне было восемь девять лет. Ты меня помнишь мальчиком в Сент Ателстенском колледже?
— Ну еще бы!
— В те дни я и виду не подавал, что лелею в душе тайную мечту, не правда ли?

2

Уоллес посмотрел на меня — лицо его осветилось улыбкой.
— Ты когда нибудь играл со мной в «северо западный проход»?.. Нет, в то время мы не были в дружбе с тобой.
Это была такая игра, продолжал он, в которую каждый ребенок, наделенный живым воображением, готов играть целые дни напролет. Требовалось отыскать «северо западный проход» в школу. Дорога туда была простая и хорошо знакомая, но игра состояла в том, чтобы найти какой нибудь окольный путь. Нужно было выйти из дому на десять минут раньше, завернуть куда нибудь в сторону и пробраться через незнакомые улицы к своей цели. И вот однажды, заблудившись в каких то закоулках по другую сторону Кампден хилла, я уже начал подумывать, что на этот раз проиграл и опоздаю в школу. Я направился наобум по какой то уличке, казавшейся тупиком, и внезапно нашел проход. У меня блеснула надежда, и я пустился дальше. «Обязательно пройду», — сказал я себе. Я миновал ряд странно знакомых грязных лавчонок и вдруг очутился перед длинной белой стеной и зеленой дверью, ведущей в зачарованный сад.
Я просто оторопел. Так, значит, этот сад, этот чудесный сад был не только сном?
Он замолчал.
— Мне думается, что мое вторичное переживание, связанное с зеленой дверью, ясно показывает, какая огромная разница между деятельной жизнью школьника и безграничным досугом ребенка. Во всяком случае, на этот раз у меня и в помыслах не было сразу туда войти. Видишь ли… в голове вертелась лишь одна мысль: поспать вовремя в школу, — ведь я оберегал свою репутацию примерного ученика. У меня, вероятно, тогда явилось желание хотя бы приоткрыть эту дверь. Иначе и не могло быть… Но я так боялся опоздать в школу, что быстро одолел это искушение. Разумеется, я был ужасно заинтересован этим неожиданным открытием и продолжал свой путь, все время думая о нем. Но меня это не остановило. Я шел своей дорогой. Вынув из кармана часы и обнаружив, что в моем распоряжении еще десять минут, я прошмыгнул мимо стены и, спустившись быстро с холма, очутился в знакомых местах. Я добрался до школы, запыхавшись и весь в поту, но зато вовремя. Помню, как повесил пальто и шляпу… Подумай, я мог пройти мимо сада, даже не заглянув в калитку?! Странно, а?
Он задумчиво посмотрел на меня.
— Конечно, в то время я не подозревал, что этот сад не всегда можно было найти. Ведь у школьников довольно ограниченное воображение. Наверное, меня радовала мысль, что сад где то неподалеку и я знаю дорогу к нему. Но на первым плане была школа, неудержимо влекущая меня. Мне думается, в то утро я был рассеян, крайне невнимателен и все время силился припомнить удивительных людей, которых мне вскоре предстояло встретить. Как это ни странно, я ничуть не сомневался, что и они будут рады видеть меня. Да, в то утро этот сад, должно быть, представлялся мне прелестным уголком, хорошим прибежищем для отдыха в промежутках между напряженными школьными занятиями.
Но в тот день я так и не пошел туда. На следующий день было что то вроде праздника, и, вероятно, я оставался дома. Возможно также, что за проявленную мною небрежность мне была назначена какая нибудь штрафная работа, и у меня не оказалось времени пойти окольным путем. Право, не знаю. Знаю только, что в ту пору чудесный сад так занимал меня, что я уже не в силах был хранить эту тайну про себя.
Я поведал о ней одному мальчугану. Ну как же его фамилия? Он был похож на хорька… Мы еще звали его Пройда…
— Гопкинс, — подсказал я.
— Бот, вот, Гопкинс. Мне не очень хотелось ему рассказывать. Я чувствовал, что этого не следует делать, но все таки в конце концов рассказал. Возвращаясь из школы, мы часть дороги шли с ним вместе. Он был страшный болтун, и если бы мы не говорили о чудесном саде, то все равно тараторили бы о чем нибудь другом, а мысль о саде так и вертелась у меня в голове. Вот я и выболтал ему. Ну а он взял да выдал мою тайну. На следующий день, во время перемены, меня обступило человек шесть мальчишек постарше меня. Они подтрунивали надо мной, и в то же время им не терпелось еще что нибудь разузнать о заколдованном саде. Среди них был этот верзила Фоусет. Ты помнишь его? И Карнеби и Морли Рейнольдс. Ты случайно не был с ними? Впрочем, нет, я бы запомнил, будь ты в их числе…
Удивительное создание — ребенок! Я сознавал, что поступаю нехорошо, я был сам себе противен, и в то же время мне льстило внимание этих больших парней. Помню, мне было особенно приятно, когда меня похвалил Кроушоу. Ты помнишь сына композитора Кроушоу — Кроушоу старшего? Он сказал, что ему еще не приходилось слышать такой увлекательной лжи. Но вместе с тем я испытывал мучительный стыд, рассказывая о том, что считал своей священной тайной. Это животное Фоусет даже позволил себе отпустить шутку по адресу девушки в зеленом.
Уоллес невольно понизил голос, рассказывая о пережитом им позоре.
— Я сделал вид, что не слышу, — продолжал он. — Неожиданно Карнеби обозвал меня лгунишкой и принялся спорить со мной, когда я заявил, что все это чистая правда. Я сказал, что знаю, где находится эта зеленая дверь, и могу провести их всех туда — какихнибудь десять минут ходу. Тут Карнеби, приняв вид оскорбленной добродетели, заявил, что я должен подтвердить свои слова на деле, а не то он меня хорошенько проучит. Скажи, тебе никогда не выкручивал руку Карнеби? Если да, ты тогда поймешь, что произошло со мной. Я поклялся, что мой рассказ — истинная правда.
В то время в школе некому было защитить меня от Карнеби. Правда, Кроушоу пропищал что то в мою защиту, но Карнеби был хозяином положения. Я испугался, взволновался, уши у меня разгорелись. Я вел себя, как маленький глупый мальчишка, и под конец. вместо того чтобы пойти одному на поиски своего чудесного сада, я потащил за собой всю компанию. Я шел впереди, веки у меня пылали, глаза застилал туман, на душе было тяжело, я сгорал от стыда, а за мной шагали шесть насмешливых, любопытных и угрожавших мне школьников… Мы не увидели ни белой стены, ни зеленой двери…
— Ты хочешь сказать?..
— Я хочу сказать, что мне не удалось найти стены. я так хотел ее разыскать, но никак не мог. И позже, когда я ходил один, мне также не удавалось ее найти. В то время я так и не разыскал белой стены и зеленой двери. Теперь мне кажется, что все школьные годы я только и делал, что искал зеленую дверь в белой стене, но ни разу не увидел ее, веришь, ни единого разу.
— Ну, а как обошлись с тобой после этого товарищи?
— Зверски!.. Карнеби учинил надо мной лютую расправу за явную ложь.
Помню, как я пробрался домой и, стараясь, чтобы домашние не заметили, что у меня заплаканные глаза, тихонько поднялся к себе наверх. Я уснул весь в слезах. Но я плакал не от обиды, я плакал о потерянном саде, где мечтал провести чудесные вечера. Я плакал о нежных, ласковых женщинах и ожидавших меня товарищах, об игре, которой я снова надеялся выучиться, — об этой чудесной позабытой игре…
Я был уверен, что если бы тогда не рассказал… Трудное время наступило для меня, бывало, по ночам я лил слезы, а днем витал в облаках.
Добрых два семестра я нерадиво относился к своим занятиям и получал плохие отметки. Ты помнишь? Конечно, ты не мог забыть. Ты перегнал меня по математике, и это заставило меня снова взяться за зубрежку.

3

Несколько минут мой друг молча смотрел на красное пламя камина, потом опять заговорил:
— Я вновь увидел зеленую дверь, когда мне было уже семнадцать лет. Она внезапно появилась передо мной в третий раз, когда я ехал в Падингтон на конкурсный экзамен, собираясь поступить в Оксфордский университет. Это было мимолетное видение. Я сидел в кебе, наклонившись над дверцами экипажа, и курил папиросу, считая себя, без сомнения, безупречным светским джентльменом. И вдруг передо мной возникла стена, дверь, и в душе всплыли столь дорогие мне незабываемые впечатления.
Мы с грохотом прокатили мимо. Я был слишком изумлен, чтобы сразу остановить экипаж. Мы проехали довольно далеко и завернули за угол. Затем был момент странного раздвоения воли. Я постучал в стенку кеба и опустил руку в карман, вынимая часы.
— Да, сэр? — сказал любезно кучер.
— Э э, послушайте! — воскликнул я. — Впрочем, нет, ничего! Я ошибся! Я тороплюсь! Поезжайте! Мы проехали дальше…
Я прошел по конкурсу. В тот же день вечером я сидел у камина у себя наверху, в своем маленьком кабинете, и похвала отца, столь редкая похвала, и разумные его советы все еще звучали у меня в ушах. Я курил свою любимую трубку, огромную трубку, неизбежную в юности, и раздумывал о двери в длинной белой стене.
«Если бы я остановил извозчика, — размышлял я, — то не сдал бы экзамена, не был бы принят в Оксфорд и наверняка испортил бы предстоящую мне карьеру». Я стал лучше разбираться в жизни. Этот случай заставил меня глубоко призадуматься, но все же я не сомневался, что будущая моя карьера стоила такой жертвы.
Дорогие друзья и пронизанный лучезарным светом сад казались мне чарующими и прекрасными, но странно далекими. Теперь я собирался покорить весь мир, и передо мной распахнулась другая дверь — дверь моей карьеры.
Он снова повернулся к камину и стал пристально смотреть на огонь; на миг багровые отсветы пламени озарили его лицо, и я прочел в его глазах выражение какой то упрямой решимости, но оно тут же исчезло.
— Да, — произнес он, вздохнув. — Я безраздельно отдался своей карьере. Работал я много и упорно, во в своих мечтаниях неизменно возвращался к зачарованному саду. С тех пор мне пришлось четыре раза мельком увидеть дверь этого сада. Да, четыре раза. В эти годы мир стал для меня таким ярким, интересным и значительным, столько открывалось возможностей, что воспоминание о саде померкло, отодвинулось куда то далеко, потеряло надо мной власть и обаяние.
Кому придет в голову ласкать пантер по дороге на званный обед, где предстоит встретиться с хорошенькими женщинами и знаменитостями?
Когда я переехал из Оксфорда в Лондон, я был юношей, подающим большие надежды, и кое что уже успел совершить. Кое что… Однако были и разочарования…
Дважды я был влюблен, но не буду останавливаться на этом. Расскажу только, что однажды, направляясь к той, которая, как мне было известно, сомневалась, посмею ли я к ней прийти, я наугад пошел по кратчайшей дороге и очутился в глухом переулке близ Эрлс Корт. Там я вдруг наткнулся на белую стену и знакомую зеленую дверь.
«Как странно, — сказал я себе, — а ведь я думал, что это где то в Кэмпден хилле. Это заколдованное место так же трудно найти, как сосчитать камни Стонхенджа».
И я прошел мимо, так как настойчиво стремился к своей цели. Дверь не манила меня в тот день.
Правда, был момент, когда меня потянуло открыть эту дверь, — ведь для этого пришлось бы сделать каких нибудь три шага в сторону. В глубине души я был уверен, что она распахнется для меня, но тут я подумал, что ведь это может меня задержать, я опоздаю на свидание, а ведь дело идет о моем самолюбии. Позднее я пожалел о том, что так торопился, ведь мог же я хотя бы заглянуть в дверь и помахать рукой своим пантерам. Но в то время я уже приобрел житейскую мудрость и перестал гоняться за недостижимым видением. Да, но все же тогда я был очень огорчен…
Потом последовали годы упорного труда, и о двери я и не помышлял. И лишь недавно я снова вспомнил о ней, и мною овладело непонятное чувство: казалось, весь мир заволокла какая то тонкая пелена. Я думал о том, что больше уж никогда не увижу эту дверь, и меня томила горькая тоска. Возможно, я был слегка переутомлен, а может быть, уже сказывается возраст: ведь мне скоро сорок. Право, не знаю. Но вот с некоторых пор я утратил жизнерадостность, которая помогает бороться и преодолевать все препятствия. И это теперь, когда назревают важные политические события и надо энергично действовать. Чудно, не правда ли? Я начинаю уставать от жизни, и все земные радости, какие выпадают мне на долю, кажутся мне ничтожными.
С некоторых пор я снова испытываю мучительное желание увидеть сад. Да… я видел его еще три раза.
— Как, сад?
— Нет, дверь. И не вошел.
Уоллес наклонился ко мне через стол, и, когда он заговорил снова, в его голосе звучала неизбывная тоска.
— Трижды мне представлялась такая возможность. Понимаешь, трижды! Я давал клятву, что, если когда нибудь эта дверь окажется предо мной, я войду в нее. Убегу от всей этой духоты и пыли, от этой блестящей мишуры, от этой бессмысленной суеты. Убегу и больше никогда не вернусь. На этот раз я уже непременно останусь там. Я давал клятву, а когда дверь оказывалась передо мной, не входил.
Три раза в течение одного года я проходил мимо этой двери, но так и не вошел в нее. Три раза за этот последний год.
Первый раз это случилось в тот вечер, когда произошел резкий раскол при обсуждении закона о выкупе арендных земель и правительство удержалось у власти большинством всего трех голосов. Ты помнишь? Никто из наших и, вероятно, большинство из оппозиции не ожидали, что вопрос будет решаться в тот вечер. И мнения раскололись, подобно яичной скорлупе.
В тот вечер мы с Хотчкинсом обедали у его двоюродного брата в Бретфорде. Оба мы были без дам. Нас вызвали по телефону, мы тотчас же помчались в машине его брата и едва поспели к сроку. По пути мы проехали мимо моей двери в стене, она казалась совсем призрачной в лунном сиянии. Фары нашей машины бросали на нее яркие желтые блики, — несомненно, это была она! «Бог мой!» — воскликнул я. «Что случилось?» — спросил Хотчкинс. «Ничего!» — ответил я.
Момент был упущен.
— Я принес большую жертву, — сказал я организатору нашей партии, войдя в здание парламента.
— Так и надо! — бросил он на бегу.
Но разве я мог тогда поступить иначе?
Во второй раз это было, когда я спешил к умирающему отцу, чтобы сказать этому суровому старику последнее «прости». Момент был опять таки крайне напряженный.
Но в третий раз было совсем по другому. Случилось это всего неделю назад. Я испытываю жгучие угрызения совести, вспоминая об этом. Я был с Гаркером и Ральфсом. Ты понимаешь, теперь это уже не секрет, что у меня произошел разговор с Гаркером. Мы обедали у Фробишера, и разговор принял интимный характер.
Мое участие в реорганизуемом кабинете стояло еще под вопросом.
Да, да. Теперь это уже дело решенное. Об этом пока еще не следует говорить, но у меня нет оснований скрывать это от тебя… Спасибо, спасибо. Но позволь мне досказать тебе мою историю.
В тот вечер вопрос висел еще в воздухе. Мое положение было крайне щекотливым. Мне было очень важно получить от Гаркера нужные сведения, но мешало присутствие Ральфса.
Я из кожи лез, стараясь поддержать легкий, непринужденный разговор, не имевший прямого отношения к интересующему меня вопросу. Это было необходимо. Дальнейшее поведение Ральфса доказало, что я был прав, остерегаясь его… Я знал, что Ральфс распростится с нами, когда мы минуем Кенсингтон Хайстрит, тут я и огорошу Гаркера неожиданной откровенностью. Иной раз приходится прибегать к такого рода уловкам… И вдруг в поле моего зрения на дороге вновь появилась и белая стена и зеленая дверь…
Разговаривая, мы прошли мимо стены. Шли мы медленно. Как сейчас вижу на белой стене четкий силуэт Гаркера — низко надвинутый на лоб цилиндр, а под ним нос, похожий на клюв, и мягкие складки кашне; вслед за его тенью промелькнули на стене и наши.
Я прошел в каких нибудь двадцати дюймах от двери. «Что будет, если я попрощаюсь с ними и войду в эту дверь?» спросил я себя. Но мне не терпелось поговорить с Гаркером. Меня осаждал целый рой нерешенных проблем, и я так. и не ответил на этот вопрос. «Они подумают, что я сошел с ума, — размышлял я. — Предположим, я сейчас скроюсь. Загадочное исчезновение видного политического деятеля…» Это перетянуло чашу весов, В критический момент мое сознание было опутано сетью светских условностей и деловых соображений.
Тут Уоллес с грустной улыбкой повернулся ко мне.
— И вот я сижу здесь. Да, здесь, — тихо сказал он. — Я упустил эту возможность.
Три раза в этом году мне представлялся случай войти в эту дверь, дверь, ведущую в мир покоя, блаженства, невообразимой красоты и любви, неведомой никому из живущих на земле. И я отверг это, Редмонд, и все исчезло…
— Откуда ты это знаешь?
— Я знаю, знаю. Что же мне теперь остается? Идти дальше по намеченному пути, добиваться своей цели, мысль о которой так властно меня удержала, когда пробил желанный час. Ты говоришь, я добился успеха? Но что таксе успех, которому все завидуют? Жалкая, нудная, пустая мишура! Да, успеха я добился.
При этих словах он с силой раздавил грецкий орех, который был зажат в его большой руке, и протянул его мне:
— Вот он, мой успех!
Послушай, я должен тебе признаться, Редмонд, меня мучает мысль об этой утрате, за последние два месяца — да, уже добрых десять недель — я почти не работаю, буквально через силу выполняю самые неотложные свои обязанности. Я не нахожу себе места. Меня томит глубокая, безысходная печаль. По ночам, когда меньше риска с кем нибудь встретитьcя, я отправляюсь бродить по городу. Хотел бы я знать… Да, любопытно, что подумают люди, если вдруг узнают, что будущий министр, представитель самого ответственного департамента, бредет в темноте одинодинешенек, чуть ли не вслух оплакивая какую то дверь, какой то сад…
Передо мной воскресает побледневшее лицо Уоллеса, его глаза с необычайным, угрюмым блеском. Сегодня вечером я вижу его особенно ясно. Я сижу на диване, вспоминая его слова, звук его голоса, а вчерашний вечерний выпуск вестминстерской газеты с извещением о его смерти лежит рядом со мной. Сегодня в клубе за завтраком только и было разговоров, что о его внезапной кончине.
Его тело нашли вчера рано утром в глубокой яме, близ Восточно Кенсингтонского вокзала. Это была одна из двух траншей, вырытых в связи с расширением железнодорожной линии на юг. Для безопасности проходящих по шоссе людей траншеи были обнесены сколоченным наспех забором, где был прорезан небольшой дверной проем, куда проходили рабочие. По недосмотру одного из десятников дверь осталась незапертой, и вот в нее то и прошел Уоллес.
Я, как в тумане, теряюсь в догадках.
Очевидно, в тот вечер Уоллес прошел весь путь от парламента пешком. Часто во время последней сессии он шел домой пешком. Я так живо представляю себе его темную фигуру; глубокой ночью он бредет вдоль безлюдных улиц, поглощенный одной мыслью, весь уйдя в себя.
Быть может, в бледном свете привокзальных фонарей грубый дощатый забор показался ему белой стеной? А роковая дверь пробудила в нем заветные воспоминания?
Да и существовала ли когда нибудь белая стена и зеленая дверь? Право, не знаю.
Я передал эту историю так, как мне ее рассказал Уоллес. Порой мне думается, что Уоллес был жертвой своеобразной галлюцинации, которая завлекла его в эту дверь, как на грех, оказавшуюся не на запоре. Но я далеко не убежден, что это было именно так. Я могу показаться вам суеверным, даже чуточку ненормальным, но я почти уверен, что он действительно обладал каким то сверхъестественным даром, что им владело — как бы это сказать? — какое то неосознанное чувство, внушавшее ему иллюзию стены и двери. как некий таинственный, непостижимый выход в иной, бесконечно прекрасный мир. Вы скажете, что в конечном итоге он был обманут? Но так ли это? Здесь мы у порога извечной тайны, прозреваемой лишь немногими подобными ему ясновидцами, людьми великой мечты. Все вокруг нас кажется нам таким простым и обыкновенным, мы видим только ограду и за ней траншею. В свете наших обыденных представлений нам, заурядным людям, кажется, что Уоллес безрассудно пошел в таивший опасности мрак, навстречу своей гибели.
Но кто знает, что ему открылось?

SmoK1e
Charles Bukowski

as crazy as i ever was

drunk and writing poems
at 3 a.m.

what counts now
is one more
tight pussy

before the light
tilts out

drunk and writing poems
at 3:15 a.m.

some people tell me that I'm
famous.

what am I doing alone
drunk and writing poems at
3:18 a.m.?

I'm as crazy as I ever was
they don't understand
that I haven't stopped hanging out of 4th floor
windows by my heels-
I still do
right now
sitting here

writing this down
I am hanging by my heels
floors up:
68, 72, 101,
the feeling is the
same:
relentless
unheroic and
necessary

sitting here
drunk and writing poems
at 3:24 a.m.
N!ncho
Sándor Petőfi
შანდორ პეტეფი
{1823-1849}

SZERETLEK, KEDVESEM!

Szeretlek kedvesem,
Szeretlek tйgedet,
Szeretem azt a kis
Kцnnyь termetedet,
Fekete hajadat,
Fehйr homlokodat,
Sцtйt szemeidet,
Piros orcбidat,
Azt az йdes ajkat,
Azt a lбgy kis kezet,
Melynek йrintйse
Magбban йlvezet,
Szeretem lelkednek
Magas repьlйsйt,
Szeretem szivednek
Tengerszem-mйlysйgйt
Szeretlek, ha цrьlsz
Йs ha bъbбnat bбnt,
Szeretem mosolyod,
S kцnnyeid egyarбnt,
Szeretem erйnyid
Tiszta sugбrzбsбt
Szeretem hibбid
Napfogyatkozбsбt,
Szeretlek kedvesem,
Szeretlek tйgedet,
Amint embernek csak
Szeretnie lehet.
Kнvьled rбm nйzve
Nincs йlet nincs vilбg,
Te szцvхdцl minden
Gondolatomon бt,
Te vagy йrzemйnyem
Mind alva, mind йbren,
Te hangzol szнvemnek
Minden verйsйben,
Lemondanйk minden
Dicsхsйgrьl йrted
S megszereznйk
Minden dicsхsйget,
Nekem nincsen vбgyam,
Nincsen akaratom,
Mert amit te akarsz
Йn is azt akarom,
Nincs az az бldazat,
Mely kicsiny ne lenne
Йreted hogyha te
Цrцmet lelsz benne,
S nincs csekйlysйg, ami
Gyцtrelmesen sйrt,
Hogyha te fбjlalod
Annak vesztesйgйt,
Szeretlek kedvesem,
Szeretlek tйgedet,
Mint ember mйg soha,
Sohasem szeretett!
Oly nagyon szeretlek,
Hogy majd belehalok,
Йgy szemйlyben minden,
De mindened vagyok,
Aki csak szerethet,
Aki csak йl йrted:
Fйrjed, fiad, atyбd,
Szeretхd, testvйred,
Йs egy szemйlybe te
Vagy mindenem nekem:
Lбnyom, anyбm, hъgom,
Szeretхm, hitvesem!
Szeretlek szнvemmel,
Szeretlek lelkemmel,
Szeretlek бbrбndos
Цrьlt szerelemmel!...
Йs ha mindezйrt jбr
Dнj avagy dicsйret,
Nem engem illet az,
Egyedьl csak tйged,
A dicsйretet йs
Dнjat te йrdemled,
Mert tхled tanultam
Йn e nagy szerelmet!


Debrecen, 1848 (November)

მიყვარხარ ძლიერ... ძლიერ...
რაც გადის დრო და ხანი,
მე უფრო მეტად მიყვარს
შენი პატარა ტანი.
შენი შავი თმის ბუჩქი,
ეგ თეთრი შუბლის სერი,
თვალები გიშრისფერი,
ლოყები ვარდისფერი.
შენი თითები მიყვარს,
ორი პატარა თათი,
ო, იცი როგორ მიყვარს
ოდნავ შეხებაც მათი,
ო, იცი როგორ მიყვარს
გამოუთქმელი ენით? —
შენი გრძნობების სიღრმე,
სულის სიმაღლე შენი.
მე დარდიც მიყვარს შენი,
შენი ღიმილიც ფართო,
მე ცრემლიც მიყვარს შენი,
შენი კისკისიც მართობს,
მე შუქი მიყვარს შენი,
რა არის მისი ფასი!
მე ჩრდილიც მიყვარს შენი,
მზის დაბნელების მსგავსი.
მიყვარხარ ძლიერ, ძლიერ...
მწვავს შენი ტრფობის ალი,
მიყვარხარ ძლიერ, ძლიერ...
მთელი გრძნობით და ძალით.
მთელი სამყარო ვრცელი
შენით არსებობს ჩემთვის,
რაზეც კი ვფიქრობ, ყველა
ფიქრს შენზე ფიქრი ერთვის.
ძილში ჩემთან ხარ სიზმრად,
ფიქრში ჩემთან ხარ დღისით.
გულის ძგერის ხმა მესმის —
შენი ხმა არის ისიც.
შენთვის მივწვდები მწვერვალს,
დიდების ყველა მნათობს,
დიდებას დავთმობ შენთვის,
შენთვის მწვერვალებს დავთმობ.
შენი ოცნებით ვხარობ,
შენს დარდს ვატარებ დარდად,
მე სხვა სურვილი არ მაქვს,
შენი სურვილის გარდა.
მსხვერპლი ყველაზე დიდი
მე მეჩვენება მცირედ,
რადგან შენ გსურდა იგი,
რადგან შენ შემოგწირე.
შენს მცირეოდენ წყენას,
სულ უმნიშვნელო წვრილმანს
სდევს ჩემი სევდა დიდი,
ჩემი ცრემლების წვიმა.
მიყვარხარ ძლიერ... ძლიერ,
მიყვარხარ ცხადად, მალვით,
როგორც აროდეს არვინ
არ ყვარებია არვის.
ეს სიკვდილს უდრის თითქმის,
ეს შეუძლოა თითქმის,
შენ ერთს გეკუთვნის ყველა,
რაც სიყვარულად ითქმის:
ძმაც ვარ, სატრფოც ვარ შენი,
მამაც, დაო და დედავ,
მე შეყვარებულს ყველას
შენს სახებაში ვხედავ.
სატრფოვ, შვილო და დედავ,
ჩემო ძვირფასო ცოლო,
ყველას მაგივრად, ერთად,
მე შენ მიყვარხარ მხოლოდ.
რა მაბადია ქვეყნად
ამ სიყვარულზე კარგი,
ძლიერ მიყვარხარ, ძლიერ,
ვარ შენი ტრფობით შმაგი.
თუ ტრფობისათვის რამე
ჯილდო იქნება ბოლოს,
ის შენ გეკუთვნის მარტო,
ის შენ გეკუთვნის მხოლოდ.
ნაყოფი მისი არი,
ვინც ნორჩი ნერგი დარგო,
ეს სიყვარული დიდი
შენ შემასწავლე კარგო!


wub.gif


P.S. ამ ლექსის ორიგინალური ვერსია მაინტრესებდა და სადღაც გამოვქექე კიდეც, მაგრამ გაწბილებული დავრჩი ცოტა არ იყოს,
ვერ ყოფილა ისეთი ლამაზი უნგრული [ მომტყდა ენა კითხვისას tongue.gif ]


anuchi
http://uspoetry.ru/
SmoK1e
ეს თემა ცოტა მივატოვე ხო ?? მოიცათ ეხლა მივხედავ wink.gif

I am 25

With a love a madness for Shelley
Chatterton Rimbaud
and the needy-yap of my youth
has gone from ear to ear:
I HATE OLD POETMEN!
Especially old poetmen who retract
who consult other old poetmen
who speak their youth in whispers,
saying:--I did those then
but that was then
that was then--
O I would quiet old men
say to them:--I am your friend
what you once were, thru me
you'll be again--
Then at night in the confidence of their homes
rip out their apology-tongues
and steal their poems.



gregory corso
okiam ermutsem
SmoK1e
სულ შენ გნიასობ აქ ? biggrin.gif
SmoK1e
უბრალოდ სიტყვებით ვერ აღვწერ ჩემს შტაბეჭდილებებს ამის წაკითხვის შემდეგ smile.gif ნახეთ თქვენც და საერთოდაც გაეცანით პელევინს, მაგარი როჟაა wink.gif

Подземное небо

Метро все еще позволяет москвичам мечтать
Московское метро, пожалуй, единственное транспортное средство в мире, которым так интересуются туристы, как только музеями и архитектурными памятниками – это поистине шедевр советского искусства, которое был задуман не как транспортное средство, а как нечто, что должно транформировать сознание людей и переносить его из ежедневной рутины в идеологическую сферу. История строительства метро началась в тридцатые годы, и, как это ни парадоксально, первое в мире атеистическое государство ориентировалось при этом на религиозное наследие античности. Так метро напоминает подземный комплекс храмов, в котором верующий транспортируется от одного святилища к другому, или римские катакомбы, в которых собирались первые христиане, и где возникла цивилизация, пришедшая на смену античности. Так и московские катакомбы, украшенные мрамором и гранитом, сияющие сталью и хрусталем, должны были стать колыбелью нового общества – строительство социализма началось под землей.
Странные гибриды
Первые станции московского метро – это странные гибриды из святилищ ацтеков и греческих храмов. Вместо богов в стенных нишах стоят статуи героев: вооруженные матросы, солдаты и крестьяне в лаптях из бронзы. Эстетика метро ни в коей мере не результат творческой свободы, она прежде всего вытекает из сложных политических соображений. Перед открытием станции метро «Площадь революции», например, идеологическая комиссия хотела убрать оттуда статуи, так как они показывали советского человека в полусогнутом положениии почти на коленях. Сталин сам помешал этому, сказав, что статуи выглядят как живые. Бронзовые божки пережили Сталина и Советский Союз, дула их револьверов, отполированные миллионами рук, все еще направлены на толпу.
Московское метро населяют два вида статуй: писатели и поэты из пантеона советской культуры и безымянные герои войны и труда. Мозаики на стенах метро – часто абстрактные геометрические орнаменты, в которые вплетены советские символы как серп и молот или пятиконечная звезда, и вплетены они так субтильно, что получается удивительный эффект: когда проходишь мимо них, в какой-то степени чувстуешь идеологический лучизм этих стен. Иногда надо пристально вглядеться в них, прежде чем поймешь, почему абстрактная мозаика будит мысли о возвышенности коммунистической идеи. Рядом с наполненными идеологией орнаментами есть мозаики, сработанные с магическими знаками – стены украшают античные символы, каббалистические мотивы, руны и прочее.
На некоторых станциях сознательно ипользовались примеры из античной архитектуры, некоторые напоминают дворец Кноссоса с лабиринтом Минотавра, а станция «Кропоткинская» со своей двойной колоннадой похожа на интерьер египетского храма, только что освещают ее не факелы, а электрические лампы. Официально фотографировать здесь можно только со специальным разрешением. Причина этого заключается отчасти в стратегическом значении метро: в пятидесятые и шестидесятые годы станции были переоснащены как атомные бомбоубежища. В начале и конце каждого перрона вмонтированы тяжелые металлические двери, при помощи которых станции можно герметично закрыть. За исключением нескольких специалистов никто не видел эти двери закрытыми, но можно представить себе такую ужасную ситуацию: едующую вниз толпу на эскалаторе, за которой закрываются металлические двери в полметра толщиной. Впрочем, вполне возможно, что эти двери уже давно в нерабочем состоянии.
Если ехать на метро из центра на окраину, то получасовая поездка будет путешествием во времени: из тридцатых годов в настоящее. Шик и помпа сменяются аскетичностью, даже скудностью, и чем дальше едешь от центра, тем реже встречаешь надземные здания метро – входы здесь просто подземные переходы, над которыми горит красная буква «М». В центре станции выглядят как маленькие мавзолеи, зато мавзолей Ленина выглядит как станция метро. Вообще метро, которое давно носит имя Ленина, является виртуальным мавзолеем – мавзолеем идей, мавзолеем будущего, мавзолеем мечты.
Как каждый культовый объект, метро овеяно мрачными легендами. Так ходят рассказы, что в подземной системе туннелей обитают огромные крысы-мутанты величиной с маленькую собаку, которые время от времени сидят на рельсах и заставляют поезда остановиться. Ночами по туннелям проходят специальные бригады, вооруженные автоматами Калашникова и большими фонарями, расстреливающие крыс. Говорят, что крысы питаются трупами, которые по ночам выбрасывают из окон поездов. Где-то в центре Москвы должна быть заброшенная станция, перроны которой заставлены всеми теми памятниками Сталину, которые в пятидесятые годы были убраны из города (все это маловероятно, но на многих станциях еще сохранились огромные портреты Сталина, которые с легкостью можно было бы отчистить от толстого слоя штукатурки.)
Но самую красивую и самую страшную легенду о московском метро придумали дети; это одна из страшилок, которые рассказывали в пионерлагерях. Когда в палате становилось темно, начинались рассказы о том, что происходит с людьми, которые засыпают в поездах и пропускают конечную станцию. Когда поезд въезжает в метро, людей будят, вытаскивают из вагонов и сажают на цепь. После этого они проводют долгие годы под землей, работая и ремонтируя те загадочные механизмы, которые приводят огромный организм метро в движение. Все это время они находятся как бы в трансе, потому что им что-то подсыпают в еду. Когда они стареют и уже не могут работать, они в один прекрасный день просыпаются в переполненном вагоне, посреди людей, едущих на работу. Они ничего не помнят о своей жизни под землей, просто им становится ясно, что еще вчера они были молоды и полны надежд, а сегодня старики. Их жизнь окончена, и они совершенно не понимают, что же произошло между вчера и сегодня.
Советский Гадес
Эта история – прекрасная метафора: много пожилых людей ездит в метро, и когда они смотрят на рекламные щиты на стенах вагонов, на их лицах отражается отчужденность и непонимание. Возможно, что и у людях из той истории было бы такое же выражение лица. Всю свою жизнь они провели в огромном механизме советской империи; их неотличимые друг от друга дни прошли в таком же идеологическом трансе. А сейчас, в старости, их выбросили в непонятный, враждебный мир, который ждет от них только того, чтобы они поскорее вышли и уступили место другим. Согласно советской метафизике, человек после смерти живет в плодах своих трудов. В этом смысле метро – это советский Гадес, пристанище для всех тех многих душ, которым не остается ничего, кроме темной сырости подземного туннеля.
Но Бог милостив. На самой глубокой станции московского метро, станции «Маяковская», овальные окна открывают вид с темного заштукатеренного потолка на нарисованное голубое небо, с самолетами, пестрыми воздушными шарами и ветвями цветущих яблонь. Может быть, строители метро тридцатых, сороковых и пятидесятых годов, все те люди, памятником которым является московское метро, ушли именно туда, в эту нарисованную голубизну, в подземное небо с застывшими розовыми облаками вечного заката.


SmoK1e
ციტატა(okiam ermutsem @ Jul 11 2010, 04:48 PM) *
SmoK1e
სულ შენ გნიასობ აქ ? biggrin.gif


ხო biggrin.gif მგონი ერთადერთი მოხალისე ვარ biggrin.gif ნახე მესტუმრე კორსოს რა მაგარი ლექსია ??? იმენო ასრულებს, მევასება ეგ როჟა რა biggrin.gif
okiam ermutsem
SmoK1e


ჰო ძაან მაგარია , წავიკითხე უკვე smile.gif) კორსო მაგრი ტიპია მართლა ..smile.gif
SmoK1e
ციტატა(okiam ermutsem @ Jul 11 2010, 04:57 PM) *
SmoK1e


ჰო ძაან მაგარია , წავიკითხე უკვე smile.gif) კორსო მაგრი ტიპია მართლა ..smile.gif


კიიი ... მაგარი როჟაა ... თან დიდი ასოებIთ ის ფრაზა უნდა იყვირო და ისე წაიკითხო biggrin.gif იმენნო კაცია რა :დ



ჰა კიდე კორსო, სპეციალურად მესტუმრესთვის ... მესტუმრე კორსო იამაყებდა შენით !!!


DEATH
1

Before I was born
Before I was heredity
Before I was life
Before I was - owls appeared and trains departed
2

Death is not a photograph
Nor a burning mark on the eyes
Everything I see is Death
Not Grim Reaper scythed and hourglassed
Scratch nor skullcrossbones
Nor bull butterfly
3

Call Death not a lesser name
Dead men I've known called Death less
A stubborn roar is a sad error
Nor valor once resuscitated be valor again
4

Owls hoot and the train's toot deflate
I beg for the breath that keeps me alive
Pitch I spew and pitch I wait
-- A departed train is a train to arrive
5

The bitter travel is done
Take me Death into your care
I wait in the terminal
Exultant to breathe your avalanche air
My body's quilt hath spilt
I raise my feet
And the porter sweeps
What once was my meat
6

Death comes zoomed-hands like a storm
Whoa the tailcoats of old men!
Whoa aching futures!
7

O when I close my eyes
the black I see is blacker still
and when I sleep the sleep I sleep is not at will
and when I dream I dream children waving goodbye
8

Desperate clinky tumult merging cank
Midnight dense slumber thaw
Gold murmurous silk pullman
Double townsmen
Polluted boot witchmaker bootmaker shoemaker
Dust crime
Dull budge
Stale lace
Irrigated casket
Purple lips flap message that breath is now alien
Death's laughing nose
Black week
Is dead side by side with cobbled hour
is dead of building whirlwind shy centurions
is dead windless mortal dry
is dead uncomprehending harsh divorce from life
to life to death and linger blacker week
to succombed year terrific obscurity a bitter trek
O this White War
This snowskull
This immaculate thaw
9

Hang all kinds of ailments cramps and shrieks away
Outflush allegoric atoms
Summon flexile agonies transfusions bloats and shrinks
Rekindle fire in a Browny cafe
10

There be a palace in Deathland
Deathchildren sapping in sunny porticos
Deathhorses nibbling deathgrass
Death king and death queen heralding a tournament of Death
There be the Deathslayer breathing cold fire
There be the knighly Death
Deathmaiden
Sound clarions! combat
And all the dead be avenged
11

Let's all die
Let's practice a little
Let's play dead for a couple of hours
Let's everybody weave elegant everlasting cerements
build fantastic tombs
carve lifelong coffins
and devise great ways to die lets!
Let's walk under ladders, cross the paths of black cats,
break mirrors, burn rabbit feet, snip the 4th petal,
Yes! let's draw the ACE OF SPADES --
Let's sleep with our doors unlocked
12

Hark witchen!
Envy the make of Death
Crank the earth
Jake the moss
Give weep for the right of tend
Filtrate the fierce soul
Hello the sook of night
Give should for need
Chance be it many sures are in the making
Merry lack!
Full-lept impervious jack!
Ox-flushings, scour'd malady, suffused sulphur,
Sepulchral ebb --
13

On to explore Death I go
Bragging old snowballs to Osnag Tragaro dumping
Esufer Wolb in the snow
Trumpet in a satchel of Deaf I go
Soon on Death's bandstand
I'll blizzard the ashed blow
14

Witch pickles dilled in broomsweat
Werewolf hair from Transylvanian bathtubs
Ho! the rosebee from its skeptical let
eyes me as being unscientific --
O tail of Indian workhorse!
O abandoned farms!
Hear my formulae!
I have the way to bring back the dead
I have I have and love me for it
O I the KNOW of Death!
I dark mad ah solace dreams grace miracle quack awful O!
15

Drsxqo! Pitchfork Blook fires chickens
down a perilous road
Drsxqo! have you a dead beast for me?
16

And the owl sobs
The vizer Croat
is scratched a tally
Hear the owl rally
okiam ermutsem
SmoK1e
ციტატა
ჰა კიდე კორსო, სპეციალურად მესტუმრესთვის ... მესტუმრე კორსო იამაყებდა შენით !!!


კორსო არ ვიცი მარა მე ვამაყობ შენით .. :*:*:*:*:*:*
SmoK1e
ციტატა(okiam ermutsem @ Jul 11 2010, 05:24 PM) *
SmoK1e
ციტატა
ჰა კიდე კორსო, სპეციალურად მესტუმრესთვის ... მესტუმრე კორსო იამაყებდა შენით !!!


კორსო არ ვიცი მარა მე ვამაყობ შენით .. :*:*:*:*:*:*


მე უფრო !!!
okiam ermutsem
SmoK1e
ციტატა
მე უფრო !!!


შანსი არ არის smile.gif) სად იყავი შენ მე რო შენით ამაყობა დავიწყე ?! biggrin.gif
SmoK1e
ციტატა(okiam ermutsem @ Jul 11 2010, 05:30 PM) *
SmoK1e
ციტატა
მე უფრო !!!


შანსი არ არის smile.gif) სად იყავი შენ მე რო შენით ამაყობა დავიწყე ?! biggrin.gif


არა ... მე უფრო biggrin.gif biggrin.gif მე უფრო ადრე ვამაყობდი biggrin.gif იშ biggrin.gif
okiam ermutsem
SmoK1e
ციტატა
შანსი არ არის smile.gif) სად იყავი შენ მე რო შენით ამაყობა დავიწყე ?! biggrin.gif


არა ... მე უფრო biggrin.gif biggrin.gif მე უფრო ადრე ვამაყობდი biggrin.gif იშ biggrin.gif


:^) :^) არადა ერთ დროულად დავიწყეტ მგონი biggrin.gif აბა ადრე არ გევასებოდა ერთმანეთი და ... biggrin.gif
SmoK1e
ციტატა(okiam ermutsem @ Jul 11 2010, 05:53 PM) *
SmoK1e
ციტატა
შანსი არ არის smile.gif) სად იყავი შენ მე რო შენით ამაყობა დავიწყე ?! biggrin.gif


არა ... მე უფრო biggrin.gif biggrin.gif მე უფრო ადრე ვამაყობდი biggrin.gif იშ biggrin.gif


:^) :^) არადა ერთ დროულად დავიწყეტ მგონი biggrin.gif აბა ადრე არ გევასებოდა ერთმანეთი და ... biggrin.gif


მაგრამ მაინც მე უფრო ვამაყობ :დ
=SYD=
ზის დაბლა ზღვაში მეფე ჰარალდი, უმზერს სამეფოს მარად ბინდიანს
წყნარად უმღერის ტურფა ფერია, წლები მოდიან, წლები მიდიან

გრძნებით შეკრული ვერცა კვდება და ვეღარცა რჩება, ეს არის ცუდი!
უკვე ორასი წელიწადია, გრძელდება მისი დაღუპვის წუთი.

კალთაში უდევს ხელმწიფეს თავი, ოღონდ არ იცის, ვისია კალთა,
ხშირად ახედავს ბანოვანს მაგრამ სუსტია შუქი დაბინდულ თვალთა

თმა ვერცხლისფერად შესთეთრებია, გაჰყვითლებია ყბა მოგრეხილი
გაფითრებულა აჩრდილის მსგავსად, ტანში დაშლილი და მოტეხილი

ზოგჯერ სიზმარში შეაჟრიალებს, ქალწულის სახე ჩაჰყვება ნაღვლად
მაშინ ზვირთები მორთავენ ტორტმანს და ბროლის ციხე ციმციმებს მაღლა

ხანდახან თითქოს ქარიშხლის ხმაში ნორმანთა ხმები ესმოდეს ისევ
მაშინ მარჯვენას აღმართავს მაღლა, მაგრამ წუხილით ეშვება მყისვე

ზოგჯერაც თითქოს ბურანში ლანდავს აფრაგაშლილი გემების წყებას
და ზღვაოსნები მღერიან მაღლა მეფე ჰარალდის ქებათა ქებას

ქვითინებს მეფე, ტირის და გმინავს, ღმუის და გოდებს ასე მძინარი,
სწრაფად იხრება დაბლა ფერია, ტუჩებში ჰკოცნის სახემცინარი..


ეს მგონი აქ უნდა დამეწერა.
okiam ermutsem
SmoK1e
ციტატა
იტატა(okiam ermutsem @ Jul 11 2010, 05:53 PM)SmoK1e ციტატა შანსი არ არის smile.gif) სად იყავი შენ მე რო შენით ამაყობა დავიწყე ?! biggrin.gif

არა ... მე უფრო biggrin.gif biggrin.gif მე უფრო ადრე ვამაყობდი biggrin.gif იშ biggrin.gif

:^) :^) არადა ერთ დროულად დავიწყეტ მგონიაბა ადრე არ გევასებოდა ერთმანეთი და ...

მაგრამ მაინც მე უფრო ვამაყობ :დ



არა სმოკ მე მე მე მეე... tongue.gif:P
SmoK1e
Escort
by
Chuck Palahniuk
(from Bikini Magazine)

My first day as an escort, my first "date" had only one leg. He'd gone to a gay bathhouse, to get warm, he told me. Maybe for sex. And he'd fallen asleep in the steam room, too close to the heating element. He'd been unconscious for hours until some one found him. Until the meat of his left thigh was completely and thoroughly cooked.

He couldn't walk, but his mother was coming from Wisconsin to see him, and the hospice needed someone to cart the two of them around to visit the local tourist sights. Go shopping downtown. See the beach. Multnomah Falls. This was all you could do as a volunteer if you weren't a nurse or a cook or doctor.

You were an escort, and this was the place where young people with no insurance went to die. The hospice name, I don't even remember. It wasn't on any signs anywhere, and they asked you to be discreet coming and going because the neighbors didn't know what was going on in the enormous old house on their street, a street with its share of crack houses and drive-by shootings, still nobody wanted to live next door to this: four people dying in the living room, two in the dining room. At least two people lay dying in each upstairs bedroom and there were a lot of bedrooms. At least half these people had AIDS, but the house didn't discriminate. You could come here and die of anything.

The reason I was there was my job. This meant laying on my back on a creeper with a 200-pound class 8 diesel truck driveline laying on my chest and running down between my legs as far as my feet. My job is I had to roll under trucks as they crept down an assembly line, and I installed these drivelines. Twenty-six drivelines every eight hours. Working fast as each truck moved along, pulling me into the huge blazing hot paint ovens just a few feet down the line.

My degree in Journalism couldn't get me more than five dollars an hour. Other guys in the shop had the same degree, and we joked how liberal arts degrees should include welding skills so you'd at least pick up the extra two bucks an hour our shop paid grunts who could weld. Someone invited me to their church, and I was desperate enough to go, and at the church they had a potted ficus they called a Giving Tree, decorated with paper ornaments, each ornament printed with a good deed you could choose. My ornament said: Take a hospice patient on a date.

That was their word, "date." And there was a phone number.

I took the man with one leg, then him and his mother, all over the area, to scenic viewpoints, to museums, his wheel chair folded up in the back of my fifteen-year-old Mercury Bobcat. His mother smoking, silent. Her son was thirty years old, and she had two weeks of vacation. At night, I'd take her back to her TravelLodge next to the freeway, and she'd smoke, sitting on the hood of my car, talking about her son already in the past tense. He could play the piano, she said. In school, he earned a degree in music, but ended up demonstrating electric organs in shopping mall stores.

These were conversations after we had no emotions left.

I was twenty-five years old, and the next day I was back under trucks with maybe three or four hours sleep. Only now my own problems didn't seem very bad. Just looking at my hands and feet, marveling at the weight I could lift, the way I could shout against the pneumatic roar of the shop, my whole life felt like a miracle instead of a mistake.

In two weeks, the mother was gone home. In another three months, her son was gone. Dead, gone.

I drove people with cancer to see the ocean for their last time. I drove people with AIDS to the top of Mount Hood so they could see the whole world while there was still time.

I sat bedside while the nurse told me what to look for at the moment of death, the gasping and unconscious struggle of someone drowning in their sleep as renal failure filled their lungs with water. The monitor would beep every five or ten seconds as it injected morphine into the patient. The patient's eyes would roll back, bulging and entirely white. You held their cold hand for hours, until another escort came to the rescue or until it didn't matter.

The mother in Wisconsin sent me an afghan she'd crocheted, purple and red. Another mother or grandmother I'd escorted sent me an afghan in blue, green and white. Another came in red, white and black. Granny squares, zigzag patterns. They piled up at one end of the couch until my housemates asked if we could store them in the attic.

Just before he'd died, the woman's son, the man with one leg, just before he'd lost consciousness, he'd begged me to go into his old apartment. There was a closet full of sex toys. Magazines. Dildos. Leather wear. It was nothing he wanted his mother to find so I promised to throw it all out. So I went there, to the little studio apartment sealed and stale after months empty. Like a crypt, I'd say, but that's not the right word. It sounds too dramatic. Like cheesy organ music. But in fact, just sad. The sex toys and anal whatnots were just sadder. Orphaned. That's not the right word either, but it's the first word that comes to mind.

The afghans are still boxed and in my attic. Every Christmas a housemate will go look for ornaments and find the afghans, red and black, green and purple, each one a dead person, a son or daughter or grandchild, and whoever finds them will ask if we can use them on our beds or give them to Goodwill. And every Christmas, I'll say, No. I can't say what scares me more, throwing away all these dead children or sleeping with them.

Don't ask me why, I tell people. I refuse to even talk about it. That was all ten years ago. I sold the Bobcat in 1989. I quit being an escort. Maybe because after the man with one leg, after he died, after his sex toys were all garbage bagged, after they were buried in the Dumpster, after the apartment windows were open and the smell of leather and latex and shit was gone, the apartment looked good. The sofa-bed was a tasteful mauve, the walls and carpet, cream. The little kitchen had butcher block counter tops. The bathroom was all white and clean.

I sat there in the tasteful silence. I could've lived there.

Anyone could've lived there.





ამას ვთარგმნი ალბათ smile.gif
N!ncho
ჟურნალისტის დღიური გამიგია, ანა ფრანკის დღიური გამიგია, ბრიჯიტ ჯონსის დღიურიც გამიგია biggrin.gif ... ეს ადამი და ევას დღიური რა უბედურებაა


Adam's Diary
< 1 >


MONDAY -- This new creature with the long hair is a good deal in the way. It is always hanging around and following me about.
I don't like this; I am not used to company. I wish it would stay with the other animals. . . . biggrin.gif Cloudy today,
wind in the east; think we shall have rain. . . . WE? Where did I get that word-the new creature uses it.

TUESDAY -- Been examining the great waterfall. It is the finest thing on the estate, I think.
The new creature calls it Niagara Falls-why, I am sure I do not know. Says it LOOKS like Niagara Falls.
That is not a reason, it is mere waywardness and imbecility. I get no chance to name anything myself.
The new creature names everything that comes along, before I can get in a protest.
And always that same pretext is offered -- it LOOKS like the thing. There is a dodo, for instance.
Says the moment one looks at it one sees at a glance that it "looks like a dodo." It will have to keep that name, no doubt.
It wearies me to fret about it, and it does no good, anyway. Dodo! It looks no more like a dodo than I do.

WEDNESDAY -- Built me a shelter against the rain, but could not have it to myself in peace. The new creature intruded.
When I tried to put it out it shed water out of the holes it looks with, and wiped it away with the back of its paws,
and made a noise such as some of the other animals make when they are in distress.
I wish it would not talk; it is always talking. [არ შეიძლება არ დაეთანხმო tongue.gif ]
That sounds like a cheap fling at the poor creature, a slur; but I do not mean it so.
I have never heard the human voice before,
and any new and strange sound intruding itself here upon the solemn hush of these dreaming solitudes offends my ear and seems a false note.
And this new sound is so close to me; it is right at my shoulder, right at my ear, first on one side and then on the other,
and I am used only to sounds that are more or less distant from me.


< 2 >



FRIDAY -- The naming goes recklessly on, in spite of anything I can do. I had a very good name for the estate,
and it was musical and pretty -- GARDEN OF EDEN. Privately, I continue to call it that, but not any longer publicly.
The new creature says it is all woods and rocks and scenery, and therefore has no resemblance to a garden.
Says it LOOKS like a park, and does not look like anything BUT a park. Consequently, without consulting me,
it has been new-named NIAGARA FALLS PARK. This is sufficiently high-handed, it seems to me. And already there is a
sign up:

KEEP OFF THE GRASS

My life is not as happy as it was. sad.gif

SATURDAY -- The new creature eats too much fruit. We are going to run short, most likely.
"We" again -- that is ITS word; mine, too, now, from hearing it so much. Good deal of fog this morning.
I do not go out in the fog myself. This new creature does. It goes out in all weathers, and stumps right in with its muddy feet. And talks. 0
It used to be so pleasant and quiet here.

SUNDAY -- Pulled through. This day is getting to be more and more trying. It was selected and set apart last November as a day of rest.
I had already six of them per week before. This morning found the new creature trying to clod apples out of that forbidden tree.

MONDAY -- The new creature says its name is Eve. That is all right, I have no objections. Says it is to call it by, when I want it to come.
I said it was superfluous, then. The word evidently raised me in its respect; and indeed it is a large, good word and will bear repetition.
It says it is not an It, it is a She. This is probably doubtful; yet it is all one to me;
what she is were nothing to me if she would but go by herself and not talk.


Mark Twain


P.s. ...to be continued

Bisei
ყველაზე ლამაზი გოგო

ჩარლზ ბუკოვსკი

კასი, თავის ოთხ დასთან შედარებით, ყველაზე უმცროსი და ყველაზე ლამაზი იყო. საერთოდ, კასი ყველაზე ლამაზი გოგო იყო მთელ ქალაქში. ნახევრად ინდიელს გასაოცარი, გველივით მოქნილი, მხურვალე ტანი და ეშხიანი თვალები ჰქონდა. კასი იყო ცვალებადი, გიზგიზა ცეცხლი; სული - ანაზდად დატყვევებული - რომელსაც სხეული ვეღარ იოკებდა. გრაციოზულ ტანს უმშვენებდა გრძელი, გიშრისფერი აბრეშუმის თმები. უცნაური ხასიათი ჰქონდა, ან ძალიან მხიარული იყო, ან ძალიან მოწყენილი. შუალედური მდგომარეობა მისთვის არ არსებობდა. ხმები დადიოდა, გიჟიაო. ამ აზრს ყეყეჩები ავრცელებდნენ. ყეყეჩებს არ ესმოდათ კასის ყადრი. მამაკაცები მასში სექსის წყაროს ხედავდნენ და სულ ფეხებზე ეკიდათ, გიჟი იყო თუ ჭკვიანი. ის კი ცეკვავდა, ფლირტაობდა, კოცნაობდა, მაგრამ საქმე როგორც კი სექსზე მივიდოდა, ერთი-ორი შემთხვევის გარდა, ყოველთვის ახერხებდა გასხლტომას და გაქცევას.
დები ამბობდნენ, აბეზარა და ტუტუცი გოგოა, სილამაზეს ბოროტად იყენებსო, მაგრამ კასი ხასიათითაც ნორმალური იყო. ხატავდა საღებავებით, ცეკვავდა, მღეროდა, ძერწავდა თიხის ფიგურებს, უთანაგრძნობდა ფიზიკურად და სულიერად გაჭირვებულ ადამიანებს. უბრალოდ სხვანაირი, არაპრაქტიკული ჭკუა ჰქონდა. დები იმიტომ ქიშპობდნენ, რომ ის მათ ხელიდან აცლიდა კაცებს და თან ეს ამბავი ფეხებზე ეკიდა, უშნო მამაკაცები მოსწონდა, ეგრეთ წოდებულ ლამაზ მამაკაცებს კი დასანახად ვერ იტანდა.
-რაც არ არი, არ არიო, - ამბობდა იგი. - მაგათ სიცოცხლე ეზარებათ. თავს კი იწონებენ კოხტა ბიბილოებითა და კარგად დაფარული ნესტოებით... მაგრამ რად გინდა, ეს ხომ მარტო ფასადია. შიგნით სიცარიელეა. ჯიგარი აქვთ ამოცლილი.
მისი ზნე სიგიჟეს უახლოვდებოდა. მის ზნეს ბევრი სიგიჟედ მიიჩნევდა.
მამამისი სასმელმა მოკლა, დედა ვიღაცას გაეკიდა და შვილები ბედის ანაბარა მიატოვა. ისინი ნათესავმა შეიფარა, რომელმაც მზრუნველობა იმით გამოხატა, რომ ბავშვებს მონასტერში უკრა თავი. მონასტერი არ აღმოჩნდა ის ადგილი, სადაც მათ ელოდნენ. კასს განსაკუთრებით გაუჭირდა. შურიანი გოგონები მოსვენებას არ აძლევდნენ, წარამარა ჩხუბში იწვევდნენ. ჩხუბი იყო სასტიკი და დაუნდობელი. კასს მთელი მარცხენა მკლავი სამართებლით ჰქონდა დასერილი. მარცხენა ლოყაზეც ეტყობოდა ნაიარევი, რომელიც ძალიან უხდებოდა.
მონასტრიდან რამდენიმე დღის გამოსული იყო, კაფე-ბარ \\\\\\\"უესტ ენდში\\\\\\\" რომ გავიცანი. ის, როგორც დებში უმცროსი, ყველაზე ბოლოს გამოეშვათ. შემოვიდა და ვითომც არაფერი, გვერდით მომიჯდა. ჩემზე მახინჯი მამაკაცი ქალაქში არ მეგულებოდა, მაგრამ ამ შემთხვევაში ეს ამბავი თურმე ჩემს წისქვილზე ასხამდა წყალს.
- დალევ? - ვკითხე.
- რატომაც არა?!
ვერ ვიტყვი, რომ იმ საღამოს რაღაც განსაკუთრებული საუბარი გამოგვივიდა. მთელი მუღამი იმაში იყო, თუ როგორ იქცეოდა კასი. უბრალოდ, ამომირჩია. ეტყობოდა, რომ ალკოჰოლი უყვარდა, ბლომად სვა. სრულწლოვანს არ ჰგავდა, მაგრამ ბარმენი სპირტიან სასმელს მაინც აძლევდა. რა ვიცი, იქნებ ყალბი პასპორტიც ჰქონდა. სიამაყეს ვგრძნობდი, როცა ტუალეტიდან გამოვიდოდა და მაგიდისკენ გამოეშურებოდა. ასეთი ლამაზი გოგო ქალაქში კი არა, ცხოვრებაში არ მენახა. პირველად წელზე მოვხვიე ხელი და ვაკოცე.
- შენი აზრით, ლამაზი ვარ? - მკითხა.
- რა თქმა უნდა. მაგრამ კიდევ სხვა რამეა... სილამაზის გარდა სხვა რაღაც...
- იცი, რას გეტყვი? სილამაზეს ყველა დანაშაულად მითვლის. ნუთუ მართლა ასეთი ლამაზი ვარ?
- \\\\\\\"ლამაზი\\\\\\\" ის სიტყვა არ არის. ბოლომდე ვერ გამოხატავს შენს მშვენიერებას.
ხელჩანთა გახსნა და ფათური დაიწყო. მეგონა ცხვირსახოცს ეძებდა, მაგრამ მოულოდნელად ქუდის გრძელი ქინძისთავი ამოაძვრინა და სანამ აზრზე მოვიდოდი, ცხვირში გაიყარა განივად, ნესტოებს ზემოთ. კინაღამ გული ამერია. შემომხედა და ხარხარი აუტყდა.
- კიდევ ლამაზი ვარ? ახლა რაღას იტყვი, ჰა, ჯიგარო?
ქინძისთავი გამოვაძრე და ცხვირსახოცი მივაშველე, რომ სისხლი შემეჩერებინა. ამ სანახაობას ბარმენის გარდა კიდევ რამდენიმე კაცი ადევნებდა თვალს. ბარმენი მაგიდასთან მიიჭრა და კასი დატუქსა:
- აბა, აბა, ეგეთები არ იყოს, მაგ გიჟაობას თავი დაანებე, თორემ მიგაბრძანებთ, სადაც საჭიროა.
- ფეხები არ მომჭამო, ბიჭო! - მიუგო კასმა.
- მიხედეთ ამ გოგოს, - მითხრა ბარმენმა.
- ყველაფერი რიგზე იქნება, - ვუპასუხე.
- ცხვირი ჩემია, - თქვა კასმა, - რასაც მინდა, იმას ვუზამ.
- არა, - ვუთხარი, - მტკივა.
- რას ამბობ, შენ გტკივა ცხვირი, როცა მე ჩემ ცხვირში ვიყრი ქინძისთავს?
- დიახ.
- კაი, მეტს აღარ ვიზამ. არ გეწყინოს!
ცხვირსახოცი ცხვირიდან არ მოუცილებია, ისე გადმოიხარა და მაკოცა. ბარი რომ დაიკეტა, ჩემთან წავედით. ლუდი მქონდა. დავსხედით. ვისაუბრეთ. პირველად მაშინ მივხვდი, თუ რა კეთილ და მზრუნველ ადამიანთან მქონდა საქმე. გული ბოლომდე გამიხსნა და გადამიშალა, მაგრამ დროდადრო მაინც წამოუვლიდა ხოლმე, ველურივით ატყდებოდა და უცებ დაწყნარდებოდა. შიზოფრენი იყო. ლამაზი შიზოფრენი. ვგრძნობდი, ადრე თუ გვიან რაღაცის ან ვიღაცის ლუკმა გახდებოდა, ოღონდ ეს \\\\\\\"ვიღაც\\\\\\\" მე არ ვიქნებოდი. დავწექით. შუქი ჩავაქრე. მან მკითხა:
- როდის გინდა, ახლავე თუ დილით?
- დილით, - ვუპასუხე და გვერდზე გადავბრუნდი.
დილით ავდექი, ყავა მოვადუღე და ლოგინში მივართვი. გაიცინა:
- ერთადერთი მამაკაცი ხარ, ვინც ღამით უარი მითხრა.
- მოგცლია. საერთოდ რა აუცილებელია!
- რას ამბობ, მინდა. თუმცა, მოიცა, ჯერ შხაპს გადავივლებ.
სააბაზანოში შევიდა და მალე გამოვიდა. გადასარევი იყო, გრძელი, შავი თმები უბრწყინავდა, თვალები და ტუჩებიც უბრწყინავდა, სულ მთლად ბრწყინავდა... ისე მშვიდად და აუჩქარებლად შიშვლდებოდა, გეგონებოდა, საჩუქარს ხსნისო. ლოგინში სწრაფად ჩამიგორდა:
- აბა, შენ იცი, ჩემო რაინდო.
მკლავებში მოვიმწყვდიე. თითქოს გამიძალიანდა, მაგრამ კოცნაზე უარს არ ამბობდა. ვეფერებოდი ტანზე, თმებზე. შევედი. ცხელი და მკვრივი იყო. არ ვჩქარობდი, ბიძგებს ნელ-ნელა ვაკეთებდი, რომ სიამოვნება გამეხანგრძლივებინა. პირდაპირ თვალებში მიყურებდა.
- რა გქვია? - ვკითხე.
- რა მნიშვნელობა აქვს? - მომიგო.
გამეცინა. მოვრჩით. ჩავიცვით და ისევ ბართან გავიყვანე, მაგრამ მივხვდი, ეგრე ადვილად ვეღარ შეველეოდი. უმუშევარი ვიყავი და რა მენაღვლებოდა, ორ საათამდე ვიძინე. მერე ავდექი და გაზეთს გადავხედე. შხაპს ვივლებდი, კარი რომ შემოაღო, ხელში სპილოსყურას ფართო ფოთოლი ეჭირა.
- ვიცოდი, აბაზანაში იქნებოდი და, როგორც ბუნების შვილს, აი, ეს წამოგიღე, მაგას კარგად დაგიფარავს, - მითხრა და ფოთოლი გადმომიგდო.
- საიდან იცოდი, რომ აბაზანაში ვიქნებოდი?
- ვიცოდი.
თითქმის ყოველდღე მოდიოდა და არც ერთხელ არ შემცდარა, ყოველთვის აბაზანაში ვხვდებოდი, მიუხედავად იმისა, რომ არავითარ გრაფიკს არ ვიცავდი. სპილოსყურა ყოველთვის მოჰქონდა. მერე სექსზე გადავდიოდით. ყოფილა შემთხვევა, ღამით დაურეკავს, მოდი, მიშველეო. წავსულვარ და ციხიდან თავდებით გამომიყვანია. პოლიცია არ სწყალობდა მუდმივი სიმთვრალისა და აყალმაყალის გამო.
- ეს ძაღლისშვილები, - იტყოდა ხოლმე თავის ამფსონებზე, - ერთ სირჩას დაგიდგამენ და მერე პირდაპირ უბეში გიძვრებიან.
- ისინი კი არა, შენ მიძვრები პირდაპირ აყალმაყალში, როცა თითო ჭიქას გახუხინებენ.
- მეგონა, მაგათ მე ვაინტერესებდი და არა ჩემი სხეული.
- მე კი შენც მაინტერესებ და შენი სხეულიც, მაგრამ ეჭვი მეპარება, რომ იმ ბიჭებს სხეულის გარდა შენში სხვა რამეც აინტერესებდეთ.
ქალაქიდან ექვსი თვით წავედი, ვიხეტიალე, ვიცოდვილე და ისევ დავბრუნდი. კასი არ დამვიწყებია, მაგრამ რაღაცაზე ვემდუროდით ერთმანეთს და თანაც, მართალი გითხრათ, გული აღარ მიმიწევდა. მეგონა, ქალაქში არ დამხვდებოდა, ის კი, ვითომც აქ არაფერიაო, ისევ \\\\\\\"უესტ ენდში\\\\\\\" გამომეცხადა! ნახევარი საათის დამჯდარი ვიყავი, რომ შემოვიდა და გვერდით დამისკუპდა.
- ამას ვის ხედავს ჩემი თვალები!.. როდის ჩამოხვედი, შე ნამუსგარეცხილო?
მისთვის სირჩა შევუკვეთე. შევხედე. მაღალსაყელოიანი კაბა ეცვა. ასეთი არასოდეს სცმია. ორივე თვალის უპეებს ქვემოთ შუშისთავიანი ქინძისთავები ჰქონდა გაყრილი. ქინძისთავები კანქვეშ ბოლომდე იყო შესული და მხოლოდ თავები მოჩანდა.
- შენ რაღა მოგივიდა, აღარ შეეშვები თავის დამახინჯებას?
- რას ამბობ, შე სულელო, მოდაა.
- შერეკილი ხარ.
- მომენატრე.
- სხვა ვინმე გყავს? - ვკითხე.
- არავინ. მარტო შენ. ფულზე ვმუშაობ. ათ ბაქსად. შენ უფასოდ მოგცემ.
- გამოიძრე ეგ, ქინძისთავებია თუ რაღაც ჯანდაბა.
- არა, ესე უფრო მიხდება.
- გულს მირევს.
- მართლა მეუბნები?
- ჰო, მართლა გეუბნები, აღარ დამანახო!
მშვიდად გამოიძრო ქინძისთავები და ჩანთაში შეინახა.
- ეგრე აგდებულად რატომ ეპყრობი შენს სილამაზეს, რატომ არ გინდა შეინარჩუნო ის, რაც ღმერთმა მოგცა? - ვკითხე.
- იმიტომ, რომ ადამიანებს ჰგონიათ, ყველაფერი მხოლოდ ეს არის, რაც მაქვს. სილამაზე სისულელეა. წავა და გაქრება. შენ არც კი იცი, რა ბედნიერი ხარ, მახინჯად რომ გაჩნდი. თუ ადამიანებს მოსწონხარ, ესე იგი, ხვდები, ლამაზი თვალებისთვის არ გამოგარჩიეს.
- კმარა, გასაგებია, - ვუთხარი, - მე გამიმართლა.
- იმის თქმა კი არ მინდა, რომ შენ მახინჯი ხარ. პირიქით, მე რომ მკითხო, საკმაოდ მომხიბლავი გარეგნობა გაქვს.
- გმადლობ.
თითოც დავლიეთ.
- შენ რაღას აკეთებ, რას საქმიანობ? - მკითხა.
- არაფერს. არაფერი გამომდის. ხალისიც არ მაქვს.
- არც მე. ქალი მაინც იყო - იმუშავებდი.
- ვერ ავიტანდი მჭიდრო კონტაქტებს ათასი ჯურის უცნობებთან. დავიღლებოდი.
- მართალი ხარ, დაიღლებოდი. საერთოდ, ყველაფერი დამღლელია.
ბარიდან ერთად გამოვედით. ქუჩაში გამვლელები ისევ ისე აყოლებდნენ თვალს. კასი ისევ ის ლამაზი ქალი იყო, შეიძლება უფრო ლამაზი, ვიდრე უწინ.
შინ მივედით, ღვინო გავხსენი და ჩამოვსხედით. მასთან საუბარი ყოველთვის მეადვილებოდა. ჯერ ის დაიწყებდა ლაპარაკს და მე ვუსმენდი, მერე, რომ გაჩერდებოდა, მე ავქაქანდებოდი. ერთი სიტყვით, იმ საღამოსაც ტკბილად ვიჭუკჭუკეთ. გვეგონა, საიდუმლოებებს ვხსნიდით. საინტერესო ამბავზე ისე გულიანად იცინოდა, როგორც მარტო მას შეეძლო - მთელი არსებით, თითქოს ცეცხლს ეთამაშებაო. საუბარმა ისე შეგვიყოლია, ვერც კი მივხვდით, კოცნაზე როდის გადავედით. გახდა დავიწყეთ. მაღალსაყელოიანი კაბა რომ გაიძრო, ყელზე საკმაოდ მახინჯი, არათანაბარი, გრძელი და ფართო ნაიარევი გამოუჩნდა.
- ჯანდაბას შენი თავი, ეს რა გიქნია, - ვუთხარი და ლოგინში ჩავწექი. ის ფეხზე იდგა. საკოცნელად მოვიზიდე. ხელი მკრა და გადაიკისკისა.
- ზოგჯერ კაცები წინასწარ მიხდიან ათდოლარიანს, მაგრამ გავიხდი თუ არა, ეგრევე ეკარგებათ სურვილი. მუქთა ათიანი მრჩება. სასაცილოა, არა?!
- ჰო, - მივუგე, - სიცილით ვკვდები... კას, მიყვარხარ, შე ძუკნა, თავი დაანებე საკუთარი სხეულის წვალებას, ხომ იცი, შენისთანა ქალი აქ მეორე არ დადის.
ჩავიხუტე. უხმოდ ტიროდა. მისი ცრემლების სისველეს ვგრძნობდი. გრძელი შავი თმები ზურგზე სიკვდილის დროშასავით დაეფინა. დავიწყეთ ნელი, პირქუში, საუცხოო სექსი.
დილით კასმა საუზმის მომზადება დაიწყო. მშვიდი და ბედნიერი ჩანდა. ღიღინებდა, მე კი ვიწექი და ვტკბებოდი მისი ბედნიერებით. მოვიდა და შემაჯანჯღარა.
- ადექი, შე არამზადავ. ცივი შხაპი გადაივლე, დაიბანე პირი და ჭუჭუ. ჭამის დროა!
იმ დღეს პლაჟზე გავიყვანე. ჩვეულებრივი სამუშაო დღე იყო. ზაფხულის ამინდები ჯერ არ დამდგარიყო, ამიტომ ყველაფერი გენიალურად იყო მიტოვებული. პლაჟის დაძონძილ მაწანწალებს ქვიშის პირას, გაზონებზე ეძინათ. დანარჩენები ქვის სკამებზე ჩამომსხდარიყვნენ და წრეში ბოთლს ატრიალებდნენ. უტვინო თოლიები გარშემო ჭყივილით დაფრინავდნენ. იქვე სამოცდაათი-ოთხმოცი წლის დედაბრებს მოეყარათ თავი და იმაზე მსჯელობდნენ, თუ როგორ გაეყიდათ თავიანთი უძრავი ქონება, რომელიც გაძლების სისულელისგან ნაადრევად გარდაცვლილ ქმრებს დაეტოვებინათ. ირგვლივ ყველაფერი უდრტვინველობით სუნთქავდა. დავსეირნობდით და ხმის ამოღება აღარ გვინდოდა. ერთად ვიყავით, მეტი რა უნდა ყოფილიყო. ვიყიდე ბუტერბროდები, ჩიპსები, სასმელი, ჩამოვსხედით ქვიშაზე და დავნაყრდით. მერე კასს ხელი გადავხვიე და ორივეს ჩაგვთვლიმა. თითქმის ერთი საათი გვეძინა. თავს დავდებ, თუ ეს სექსზე უკეთესი არ ყოფილიყო. მშვიდად მივუყვებოდით დინებას... კვლავ შინ დავბრუნდით, ვახშამი მოვამზადე. ნავახშმევზე შევთავაზე, ჩემთან იცხოვრე-მეთქი. მიყურა, მიყურა და ხანგრძლივი პაუზის შემდეგ მშვიდად მითხრა:
- არა.
წავიყვანე ბარში, დავალევინე ერთი სირჩა და შინ დავბრუნდი. მეორე დღეს ფაბრიკაში მოვეწყე მფუთავად, მთელი ერთი კვირა მოუცლელი ვიყავი. ისე ვიღლებოდი, შინიდან გასვლის თავი აღარ მქონდა, მაგრამ, მიუხედავად ამისა, პარასკევ საღამოს მაინც მოვახერხე და \\\\\\\"უესტ ენდში\\\\\\\" შევიარე. დავჯექი. ვიცოდი, კასი აუცილებლად მოვიდოდა. ლოდინში კარგა ხანმა გაიარა. არ ჩანდა. ეტყობა, ბარმენს შევეცოდე, მოვიდა და მითხრა:
- ძალიან ვწუხვარ თქვენი მეგობრის გამო.
- რა მოხდა? - ვკითხე.
- ბოდიში, ნუთუ არაფერი გსმენიათ?
- არაფერი.
- თავი მოიკლა. გუშინ დაასაფლავეს.
- დაასაფლავეს? - გავიმეორე. - როგორ გეკადრება, ის სადაცაა მოვა.
- დებმა დაკრძალეს.
- თავი მოიკლა? როგორ? აღარ იტყვი?
- ყელი გამოიჭრა.
- გასაგებია. ერთიც დამისხი.
ვიჯექი და ვსვამდი, სანამ ბარს დაკეტავდნენ. ხუთი დიდან კასი ყველაზე ლამაზი გოგო იყო მთელ ქალაქში. როგორღაც მივაღწიე სახლამდე. ფიქრები ჭიანჭველებივით მესეოდნენ. მისი \\\\\\\"არა\\\\\\\" უსიტყვოდ არ უნდა მიმეღო, ყველა ღონე უნდა მეხმარა, რომ ჩემთან დამეტოვებინა. ეტყობოდა, მისთვის სულერთი არ იყო. ჩემი ბრალია, მეტისმეტად ცივად, უცერემონიოდ და უგერგილოდ შევთავაზე. ვიმსახურებდი სიკვდილს, რომელიც ორივესთვის საერთო იქნებოდა. ძაღლი ვიყავი. თუმცა რას ვერჩი ძაღლს! ავდექი, მოვძებნე ღვინის ბოთლი, გავხსენი და პირდაპირ ყელში ჩავიცალე. დაიღუპა კასი - ყველაზე ლამაზი გოგო ქალაქში. ოცი წლის კასი.
ქუჩიდან მოისმოდა მანქანის სიგნალი - გამკივანი და ჯიუტი. ბოთლი დავდგი და დავიღრიალე:
- ჯანდაბა შენ თავს, შე ახვარო, ხმა ჩაიწყვიტე!
ღამე თავის უფლებებში შედიოდა, არაფრის თავი აღარ მქონდა.
N!ncho


adam's diary


< 3 >



TUESDAY -- She has littered the whole estate with execrable names and offensive signs:



This way to the Whirlpool
This way to Goat Island
Cave of the Winds this way


She says this park would make a tidy summer resort if there was any custom for it.
Summer resort -- another invention of hers-just words, without any meaning. What is a summer resort?
But it is best not to ask her, she has such a rage for explaining.

FRIDAY -- She has taken to beseeching me to stop going over the Falls. What harm does it do? Says it makes her shudder.
I wonder why; I have always done it -- always liked the plunge, and coolness. I supposed it was what the Falls were for.
They have no other use that I can see, and they must have been made for something.
She says they were only made for scenery -- like the rhinoceros and the mastodon.

I went over the Falls in a barrel -- not satisfactory to her. Went over in a tub -- still not satisfactory.
Swam the Whirlpool and the Rapids in a fig-leaf suit. It got much damaged. Hence, tedious complaints about my extravagance.
I am too much hampered here. What I need is a change of scene.

SATURDAY -- I escaped last Tuesday night, and traveled two days, and built me another shelter in a secluded place,
and obliterated my tracks as well as I could, but she hunted me out by means of a beast which she has tamed and calls a wolf,
and came making that pitiful noise again, and shedding that water out of the places she looks with. I was obliged to return with her,
but will presently emigrate again when occasion offers.{ She engages herself in many foolish things; among others;
to study out why the animals called lions and tigers live on grass and flowers, when, as she says,
the sort of teeth they wear would indicate that they were intended to eat each other.
This is foolish, because to do that would be to kill each other, and that would introduce what, as I understand,
is called "death"; and death, as I have been told, has not yet entered the Park.} { Which is a pity, on some accounts.
biggrin.gif }



< 4 >


SUNDAY -- Pulled through.

MONDAY -- {I believe I see what the week is for: it is to give time to rest up from the weariness of Sunday. It seems a good idea. . . .} happy.gif
She has been climbing that tree again. Clodded her out of it. She said nobody was looking.
Seems to consider that a sufficient justification for chancing any dangerous thing. Told her that.
The word justification moved her admiration -- and envy, too, I thought. It is a good word.

TUESDAY -- {She told me she was made out of a rib taken from my body.
This is at least doubtful, if not more than that.
I have not missed any rib. . . . biggrin.gif }
She is in much trouble about the buzzard; says grass does not agree with it;
is afraid she can't raise it; thinks it was intended to live on decayed flesh. The buzzard must get along the best it can with what is provided.
We cannot overturn the whole scheme to accommodate the buzzard.

SATURDAY -- She fell in the pond yesterday when she was looking at herself in it, which she is always doing.
She nearly strangled, and said it was most uncomfortable. This made her sorry for the creatures which live in there,
which she calls fish, for she continues to fasten names on to things that don't need them and don't come when they are called by them,
which is a matter of no consequence to her, she is such a numbskull, anyway;
so she got a lot of them out and brought them in last night and put them in my bed to keep warm,
but I have noticed them now and then all day and I don't see that they are any happier there then they were before, only quieter.
When night comes I shall throw them outdoors. I will not sleep with them again,
for I find them clammy and unpleasant to lie among when a person hasn't anything on.

< 5 >


SUNDAY -- Pulled through.

TUESDAY -- {She has taken up with a snake now.} huh.gif
The other animals are glad, for she was always experimenting with them and bothering them;
and I am glad because the snake talks, and this enables me to get a rest.

FRIDAY -- She says the snake advises her to try the fruit of the tree, and says the result will be a great and fine and noble education.
I told her there would be another result, too -- it would introduce death into the world.
That was a mistake -- it had been better to keep the remark to myself; it only gave her an idea -- she could save the sick buzzard,
and furnish fresh meat to the despondent lions and tigers. I advised her to keep away from the tree.
She said she wouldn't.{ I foresee trouble. Will emigrate. }

WEDNESDAY -- I have had a variegated time. I escaped last night, and rode a horse all night as fast as he could go,
hoping to get clear of the Park and hide in some other country before the trouble should begin; but it was not to be.
About an hour after sun-up, as I was riding through a flowery plain where thousands of animals were grazing, slumbering,
or playing with each other, according to their wont, all of a sudden they broke into a tempest of frightful noises,
and in one moment the plain was a frantic commotion and every beast was destroying its neighbor.
I knew what it meant-Eve had eaten that fruit, and death was come into the world. . . . The tigers ate my house,
paying no attention when I ordered them to desist, and they would have eaten me if I had stayed-which I didn't, but went away in much haste. . . .
I found this place, outside the Park, and was fairly comfortable for a few days, but she has found me out.
Found me out, and has named the place Tonawanda-says it LOOKS like that. In fact I was not sorry she came,
for there are but meager pickings here, and {she brought some of those apples. I was obliged to eat them, I was so hungry.
It was against my principles, but I find that principles have no real force except when one is well fed. . . . biggrin.gif }

She came curtained in boughs and bunches of leaves, and when I asked her what she meant by such nonsense,
and snatched them away and threw them down, she tittered and blushed. I had never seen a person titter and blush before,
and to me it seemed unbecoming and idiotic. She said I would soon know how it was myself. This was correct.
Hungry as I was, I laid down the apple half-eaten -- certainly the best one I ever saw,
considering the lateness of the season-and arrayed myself in the discarded boughs and branches,
and then spoke to her with some severity and ordered her to go and get some more and not make a spectacle or herself.
She did it, and after this we crept down to where the wild-beast battle had been, and collected some skins,
{ and I made her patch together a couple of suits proper for public occasions.}
They are uncomfortable, it is true, but stylish,
and that is the main point about clothes. . . . I find she is a good deal of a companion.
I see I should be lonesome and depressed without her, now that I have lost my property.
Another thing, she says it is ordered that we work for our living hereafter. She will be useful. I will superintend.



WDC
N!ncho
მე ეს უფრო მომწონს:

Forty Years Later

It is my prayer, it is my longing, that we may pass from this life together--a longing which shall never perish from the earth, but shall have place in the heart of every wife that loves, until the end of time; and it shall be called by my name.

But if one of us must go first, it is my prayer that it shall be I; for he is strong, I am weak, I am not so necessary to him as he is to me--life without him would not be life; now could I endure it? This prayer is also immortal, and will not cease from being offered up while my race continues. I am the first wife; and in the last wife I shall be repeated.

At Eve's Grave

ADAM: Wheresoever she was, THERE was Eden.
N!ncho
ციტატა
მე ეს უფრო მომწონს:

მაქამდე არ მივსულვარ ჯერ , თორემ მეც ეგ მოწონს უფრო smile.gif

ციტატა
Wheresoever she was, THERE was Eden

ეს არის ფორუმის 'მსუბუქი' (lo-fi) ვერსია. თუ გსურთ იხილოთ სრულად, სურათებით, გაფორმებით და მეტი ინფორმაციით, დააწკაპუნეთ აქ.
Invision Power Board © 2001-2019 Invision Power Services, Inc.